была даже не завита.
— Уехал? — спросил Сергей. — Вы грустите? Спойте по-вчерашнему — это было хорошо.
Но Феня, Дуня, другая Дуня и Домаша вместо ответа смотрели вдаль: за далеким бором таилась Тула, расплывчатая, так как в воздухе парило. Кулацкая деревня была зато вполне различима, с виду, впрочем, совершенно невинная: кирпичные избы, овины, хлевы, изгороди.
— «Я на горку страдать вышла, чтоб милому было слышно{167}. Пройду Тулу пройду город, сидит милый, вышит ворот, — зайду к милуму в мастерскую», — начала Дуня. Девушки переглянулись, зашептались: страдательные песни, страдательные песни.
Разделились, как и вчера, на два стана и запели попеременно:
— «Нас страдали семь подруг, но сказали на нас на двух. Дорогой ты мой товарищ, расскажи, по ком страдаешь. Поверь, милая подружка, от слез мокрая подушка. Давай, милый, пострадаем, какова любовь, узнаем».
— Еще, пожалуйста, еще, — сказала Лямер, которая слушала очень внимательно. — Но по ком вы страдаете, кто уехал?
— По Федоре, — шепнула Дуня, закрасневшись. Лицо ее смотрело страдальнее, чем у всех.
— Но он здесь, никуда не уезжал. Если вы хотите его видеть, идите пить чай к нам. Эсэс вам расскажет о красоте Леокадии.
— Вот она страдает, ей есть с чего, — рассмеялась Дуня, — а нам плевать, наше дело сторона.
Феня, подмигнув Лямер, закружилась, раздувая юбку:
— «Страдатели, страдатели, не давайте знак матери. У меня страдатель новый, мил ты мой, король бубновый, а еще страдатель Мишка — лет семнадцати мальчишка».
Феня бежала впереди всех, Лямер с Сергеем тоже понеслись вниз под горку. Все запылились. На ходу Сергей объяснял Лямер, чтоб она не запуталась, что здесь целых три Федора: Фильдекоса тоже зовут Федором, а кроме того, есть и так называемый другой Федор, рабочий. Лямер в ответ только смеялась:
— Конечно, здесь на деревне может быть хоть десять Федоров и десять Сергеев, неужели вы думаете, я не отличу, кто мой сын и кто его приятель?
Лямер, кончив пить чай, и в самом деле смеялась:
— Однако это забавно вышло, Эсэс: я ведь хотела разузнать все о вас, а разболталась о себе. Правда, Федор писал мне, но всего две строчки, я не могла понять, чем вы живете.
— Синьора Стратилато, — отвечал на это Сергей, — вам, конечно, известно, чем живут итальянцы: они занимают друг у друга{168}.
— Нет, Эсэс, серьезно, какая у вас профессия?
— Я машинист.
— Неужели? В поезде, дорогой сюда, я много передумала, но этого никак не предполагала. Скажите, с вами не опасно ездить?
— Лямер, вы в заблуждении. Я восьмое чудо света, украшение нашего Союза, я единственная пишбарышня мужского пола и служу в конторе петергофских дворцов-музеев.
Лямер нахмурилась:
— Но как дошли вы до жизни такой?
— Путем образования. Оно у меня необычайно тонкое: я специалист по древнеисландской литературе, порхаю по цветочкам культуры и не могу найти себе применения. Если б еще по норвежской, было б легче, Норвегия — страна крестьянская, главный город — Осло.
— Вот как, — сказала Лямер, — а со здешними крестьянами вы познакомились?
— Еще бы. Одно сплошное кулачье, как говорит Леокадия.
— Эсэс, опять обыгрывание? Погодите, Леокадию я сама обследую. Вообще, имейте в виду что этот второй день вашей тульской жизни будет женским. Вчера вы уединенно проводили время с Федором. Сегодня — оживление, все лампы зажжены, механик наводит рефлектор, и в ослепительном блеске на сцену выходим мы, женщины. В середине первого акта мы подъехали к театру, пустынными переходами прошли в свои уборные, на мгновенье мелькнула нам сцена звуками оркестра, теплом, пением, работой. Стоящий за кулисами намалеванный куст показывает холстинную свою изнанку и деревянную перекладину. Мы видим колосники, плотников и молотки. Но нам нет дела до первого акта. Мы гримируемся, одеваемся. Сейчас начнется второй акт{169}, колоратурная ария королевы, женский хор и балет. Светские франты приезжали обычно прямо ко второму акту, смотреть на нас.
— Не знаю, — возразил Сергей, — я лично приехал аккуратно к первому действию. Вообще, я не люблю опаздывать на спектакль{170}.
— По-моему, — сказала Лямер, — я тоже поспела вовремя. Да вы представьте, Эсэс, что было бы, если бы примадонна запоздала: занавес давно поднят, сыграно вступление, хор пропел, мужчины исполнили свои речитативы, а ее все нет как нет. Томительная пауза замечается даже слушателями. Дирижер, чтобы спасти дело, дает знак оркестрантам играть то, что они знают наизусть{171}. Публика перестает роптать и, вставши, слушает. Те, кто не успели перед театром прочесть вечернюю газету, начинают думать, что в ней сообщаются важные политические новости. Наконец примадонна, наспех загримированная, выбегает впопыхах на сцену. Румянами замазан у нее нос, бровей вовсе нет, так как она забыла их подвести, тесный ренессансный лиф нацеплен поверх современного короткого платья. Высокий воротник болтается на спине. Все понимают, что королева действительно в страшном смятении. При получении зарплаты Маргариту Валуа штрафуют за опоздание, но режиссер хлопает себя по лбу: его осеняет мысль, — только в таком виде королевы и доходят до современного зрителя. Следующая его постановка вся выдержана в таких тонах. Ну, что, Эсэс, кажется, Федор прав: на что тэбэ баран, тэбэ есть Иван.
Лямер сошла с балкона и остановилась, освещенная солнцем.
— Как сильно бьет мне в глаза эта рампа. Я ничего не вижу. Надо мной синева, полуденный мрак неба. Это разверстый зрительный зал, откуда на меня несет настороженным теплом смутной толпы, ждущей первых моих звуков. Оркестр между нею и мною строит снизу из своей норы звучащую изгородь до самого потолка. Сквозь этот частокол должна я продраться туда, к тем, для кого я существую, и вот я бросаю им через забор первую свою, еще дрожащую, ноту.
— Разве вы до сих пор волнуетесь, выходя на сцену?
— Еще как! Всегда. Даже сейчас. Но я люблю самый этот момент выхода на сцену.
Лямер простерла привычным оперным жестом руку, указывая на темный купол неба. Светлые ее волосы горели на солнце. Глядя воспаленными глазами прямо наверх, она взяла вступительную ноту, которая начинала мелодию, для Сергея незнакомую.
Неизвестно, остались ли довольны слушатели, сидевшие там, в темном небесном зале — конечно, в первых рядах, те, у кого ставки побольше, кто уже с лысиной, хотя и про них нельзя было с уверенностью сказать, что они ежедневно обедают, а на галерке — юные, визжащие, впрочем, и те и другие с профсоюзными билетами. Чуть только в пении встречались промежутки, заполненные оркестром, сейчас же раздавались приглушенные разговоры:
— Мария Петровна чудные достала чулки из-под полы.
— Скушайте конфетку. Я случайно достал две
