себе, как все студенты, но с ним не скучно. Главное, чувствуется свой человек. Жесты у него скупые, а выразительно выходит, вроде как в кино, когда ей труп принесли, и она только пальцем повела да бровью дрогнула. Не без слабостей, понятно, да ведь каждая женщина — это особый мир{182}. Но об этом я в вашем присутствии молчу, сударыня, и присоединяюсь к вашему салону на балконе. Слышьте, я летел к вам на крыльях, с поручением.
Спина кооператора в самом деле выглядела темнее, чем остальная рубаха: видимо, он бежал, согнувшись, и дождь замочил его только с одной стороны.
Лямер взяла протянутую записку и развернула ее:
— Вы позволите?
— Читай, читай, чего там. Да я и без того знаю, что написано. Ну и женщина же, я вам доложу, — пальчики оближете. И образованная: окончила не то что какие-нибудь там ступени две или три, а по всей прошлась, так сказать, лестнице. Сам-то я, увы, не могу пойти, селедки надо выдавать.
Лямер стала читать письмо вслух, скороговоркой{183} (Герман читает записку Лизы, сцена в казарме). Кончив, Лямер спросила:
— Далеко ли идти?
Кооператор подмигнул на Сергея:
— Он дорогу уже знает, тоже ведь не дурак. Красота, а не тяжелая, я ведь ее прикинул на вес{184}.
Последние слова относились к Лямер, отошедшей в сторонку оправить волосы. Бабушка стала потчевать кооператора чаем. Вскоре выяснилось, что кооператор ее отлично помнит: она ходила в церковь в Козихинском переулке, где он пел мальчиком в хоре. Стали подсчитывать, сколько кому годов и сколько лет тому назад это могло быть. Потом разговор перешел на здешнего отца Александра и на ветхозаветных праотцев. Оказалось, что Авраам, человек великой решительной души, жил сто семьдесят пять лет, Исаак — сто восемьдесят, Яков, друг мира, — сто сорок семь, воин Измаил — сто пятьдесят семь, а прекрасный Иосиф — всего сто десять лет{185}.
— Красота-то, видно, даром не проходит, — заметил кооператор.
Бабушка забеспокоилась о Федоре. Кооператор утешал ее, что пророки живут и еще меньше: Илья — девяносто лет, Симеон — восемьдесят, и что вообще бывают исключения.
— Вот ваша красота еще тогда, в Козихинском, меня поразила, даром что я тогда еще мальчонком был. Крестное знамение вы уж больно красиво на себя клали, грудь пышная, чело суровое, а кругом свечи, золото мерцает, клубы ладана.
— Какая тут красота, — затрясла бабушка головой, — мне и тогда уж лет пятьдесят как минуло.
— Ничего, Сара на сто двадцать седьмом году родила сына{186}, — протестовал кооператор. — А вы чего оживились, как о женщинах речь зашла? — похлопал он Сергея по плечу.
— Я больше насчет актрис, — отвечал тот, не замечая нахмурившуюся Лямер. — Вот Луцейа на сто двенадцатом году своей жизни еще выступала на сцене{187}. Обнимая ее, Авраам не знал, зачинает ли он сына или входит в беззубую, пахнущую хлородонтом, могилу, а танцовщица Коппала спустя девяносто лет после своего первого дебюта с букетом цветов приветствовала Помпея.
— Да, это верно. Медынцовой тогда тоже вряд ли могло быть меньше сорока, но, понимаешь, разные эти трико, сцена, а главное, правильный образ жизни. Какая, вообще, по-твоему, картина человека, предназначенного к долгой жизни{188}? Его родители должны быть здоровы. Вот отец и мать у меня мерзавцы, а вообще сложен он пропорционально, среднего роста, цвет лица ни бледный, ни красный, волосы скорее светлые, чем черные, голова не слишком велика, округлые плечи и живот, полные щеки, полная гармония во всех частях. Он открыт чувствам надежды, в самом, что называется, соку, чужд расчета, зависти и гнева, любит тихие размышления, настроен против черни, лет сорока, значит, молод, друг наук и народа, оптимист. Что, разве не похоже?
— Похоже, — подтвердил Сергей.
— А прекрасная у вашего приятеля мать, прямо бель-мер. А что она в деревню приехала, так одобряю: жизнь в деревне, среди деревьев, продолжительнее, чем в городе. К этому тополю, наверное, еще помещик прислонялся, то-то он грустит листочками. Только бы пережить, только бы пережить! — твердил кооператор, глядя на осенние караваны птиц, треугольником черневших в небе. — Счастливые, они уже летят. «Голубка моя, умчимся в края, где все, как и ты, совершенство{189}». Давайте, сударыня, улетим, — обратился кооператор к бабушке. Та отвечала на это так:
— Неужто вам не жаль ничего здесь оставить? Значит, уж не молоды, а хорошо лежать в могилке, когда сверху каплет дождик. На здоровье не жалуюсь, желудок исправен, все у нас в семье по-хорошему. Мелкие неприятности не в счет: вот Федор запретил мне принимать отца Александра.
Лямер при этих словах ушла в комнату отдохнуть с дороги, видимо, полагая, что течение разговора обеспечено и без нее. Бабушка продолжала:
— Федор говорит, кого хотите, а попов не допущу. Или вот сахара нет, мухи, грязь, ребятишки сопливые. Надоело мне здесь. Хозяйка наша спит, не раздеваясь, на постели с двумя детьми и четырьмя котятами. Как она еще их не задавила во сне! Впрочем, и это ничего, а только, знаете, каждый год весна, зима, лето, осень, каждый день то ночь, то день. Одеваться надо, раздеваться, обедать. Что чай с сахаром, что без сахара — один вкус, с детства его знаю. Поесть бы чего-нибудь новенького, неиспробованного. Вот никогда не была ни лакомкой, ни обжорой, а теперь думаю: авось на том свете поем чего-нибудь вкусненького. Полон рот наберу и начну жевать, словно в детстве шоколад. Непонятно, как можно сто девяносто лет на свете прожить. И за половину-то времени соскучишься. В церкви, как начнут читать часы, думаешь, хоть бы времени вовсе не стало и никаких часов тоже. Церковный староста хотел мне в уголке стульчик поставить, да Федор его от нас вытолкал. Не будь Федора, у нас бы жизнь была невмоготу скучная. Разве что привыкнешь жить, вот отвыкать и трудно. Я хоть старый человек, а ко всему нынешнему из-за Федора привыкла, со всем согласна. Румяный он у нас, волосики и до сих пор пушистые. Иной раз мне хочется его, будто маленького, в корытце искупать, чтоб он глазенки зажимал от мыла.
— Да что же ты мне не сказала, что сахару у вас нет, я думал, у вас чай нарочно такой, для здоровья. Разве сделать для вас, в память Козихинского: для милого дружка и сережка из ушка. Прикажи-ка ты Федору ко мне зайти.
Сергей, сидевший поодаль с книгой в руках, вздрогнул, услыхав свое имя.
— Дайте мне сахару хоть
