сколько-нибудь. Ну, например, сто десять пудов, — сказал он на ухо кооператору.
— Вот уважишь Леокадию, брат{190}, по-нашему, по-студенческому, так я тебе, может, и двести отвалю, смотря по заслугам. Она мне сама скажет, — так же шепотом отвечал тот.
«Удивительно, он совсем не ревнует», — подумал Сергей.
— Слушай, брат, вот тебе мой совет: производительные силы трать как можно больше; не считай ночей, потребляй горячащие напитки, кури; побольше огорчений, забот и горя. Запомнить легко: если хочешь пережить, поступай как раз наоборот. Однако мне пора. Норвежские селедки! Ну, господа, счастливый путь вам. Желаю успеха, — подмигнул кооператор Сергею.
Он убежал, и в тишине стало слышно мерное падение цепов: Макар и Устинья молотили на маленьком току подле дома. Устинья была примечательна своей лысиной, видимой сквозь зачесанные редкие волосы, и любовью к мужу которому она то и дело советовала отдохнуть. Макар когда-то привык считать себя богатым. Теперь он молотил с таким видом, словно бил по ненавистным, обманувшим его керенкам. Единственные слова, слышанные Сергеем от него, были такого содержания: «Этого у нас, господин, нету: в кусты ходим».
— Довольно прохлаждаться, идемте, — сказала Лямер, взглянув на часы.
По дороге обменялись поклонами с дьяконом, которого выгнала из дому жена. Когда он приподнимал черную свою соломенную шляпу, блеснуло на солнце золото обручального кольца. Подле кооперации повстречали вчерашних девиц. Они действительно выглядели устало. Сергей стал утешать:
— Я знаю, я сам страдаю от одиночества. А вы не думайте, Фильдекос вас помнит, велел вам привет передать: говорит, ввек не забуду, и на то лето обязательно сюда приеду, так что, видите, все хорошо.
Сергей переводил глаза с Дуни на Феню, на другую Дуню, на Домашу, стараясь угадать, к кому из них мог в особенности относиться выдуманный им привет Фильдекоса.
— Да мне плевать на него, — сказала Феня.
Дуня только вздохнула.
— Вы страдаете? — обрадовался Сергей. — Лев Толстой прав: сколько страданий на свете.
— Я страдаю оттого, — говорила Дуня, — что мне не дали командировки в вуз. Счастливица Феня: осенью она будет в Москве практиковаться с Фильдекосом. А тут оставайся, возись с соплявыми ребятишкам, настанет непогодь, распутица.
— А вы отчего не страдаете? — обратился Сергей к счастливой Фене.
— Я не страдаю оттого, что получила командировку. Хорошо, должно быть, в вузе: вечеринки, гулянки. А страдаю я, что нет у меня шелковых чулок. А еще я страдаю, что мой Николай-угодник останется здесь и будет путаться со всякими.
— Ну, ты, Фенька, меня не трожь, сама ты «всякая», — оживилась Домаша.
— Да не про тебя речь: охота ему с тобой путаться.
— А может, и охота? Чем я тебя хуже?
— А тем хуже, что собой не вышла.
— Ай, как я страдаю, — вопила Домаша, — что у меня на губе родинка. Пробовала ее сводить уксусной эссенцией, ничего не вышло, только себя раскровянила. А еще я страдаю оттого, что всякая дрянь надо мной измывается.
Девицы уже готовы были вцепиться друг другу в волосья. Визг, во всяком случае, уже раздался. Под воздетыми руками протемнели подмышки: от жары пропотел узорчатый ситец. Двери кооперации внезапно с шумом распахнулись. Кооператор выбежал, отдуваясь. Его глазам представилась растрепанная картина.
— Девки, брат мой, усталый, страдающий брат, кто б ты ни был, не падай душой{191}! Не падай, стерва, тебе говорю, не падай и не щиплись. Айда в лавку, конфетами угощу — «Красный флот», свеженькие, нынче получил.
Двери кооператива затворились за вошедшей гурьбой.
Лямер внимательно поглядела на Сергея:
— Я вот думаю про нашу хозяйку, ей бы игуменьей быть: локти белые, толстые. Должно быть, умелая особа. Этих девиц отдать бы ей под начало. А скажите, почему его зовут Фильдекосом?
— Здесь есть такой Гриша Ермолов, в фетровой шляпе. Федор уверяет, будто уехавший называл эту шляпу фильдекосовой, а за это его самого так прозвали. Не знаю, может быть, это и не так.
— Так, так, а как хорошо стало после дождя. Прозодежда высокого качества, меня нисколько не промочило, — раздались слова Федора, вышедшего из лощины. Полотняный портфель с бумагами был в его руках.
Федор шел посередине, держа под руки с одной стороны Лямер, с другой Сергея. Его спутники принуждены были плестись по колеям проселочной дороги, тогда как он сам резво шагал по травке. Сперва все молчали, отдаваясь легкому после дождя воздуху. Но Федор не выдержал, стиснув локти спутников, он громогласно стал петь:
— «Ратаплан, барабан, что за наслажденье, чувствую сильнее сердцебьенье! День весь я король, ночью ж мапароль{192}».
— Федя, брось.
— Опять у Феденьки стиль бебе, ему бы детскую книжку с картинками: коровки, барабан, надо кушать суп.
— Ничуть не бебе, я хочу повеселиться хоть до прихода к Леокадии, а то у нее так «скучно».
— Это зависит от нас, везде можно чувствовать себя весело. Давайте распределим роли: ты, Федя, раз ты поешь про ратапланов{193}, должен приударить за Леокадией: и тебе и ей не будет «скучно», да и я, в конце концов, хотела бы, чтобы ты «почувствовал сильней сердцебьенье».
— Ну вот еще, что ты меня мучаешь, как обезьяну. Я здесь уже чувствовал в июне такое сердцебьенье, что хоть отбавляй. Приехали студентки измерять среднюю температуру. И как нарочно, все высокие и тощие. Фильдекос их так и прозвал термометрами. Я одну из них как-то проводил до дому. После мне проходу не было. А я-то тут при чем? У них температура из-за Фильдекоса подскочила. Пускай Сережка займется этим, а я стану играть с Леокадиным мальчонком.
— Боюсь, что у Эсэса это не выйдет — он слишком исландец.
— Вы ошибаетесь, Лямер.
— Ну, посмотрим.
— А какую же роль вы оставите за собой?
— Я сброшу с себя все роли, явлюсь сама собою, буду молчаливой, трагической матерью Федора.
— В таком случае жаль, что вы не в черном закрытом платье.
— Файгиню и Сережка, — воскликнул Федор, — надо, чтобы вы подружились. Будем жить тихо и мирно, установим разделение труда: я буду работать в поле, бабушка — готовить обеды, Файгиню — молчать, чтобы дать отдохнуть голосу, Сережка — мечтать в сарае. Ну и жарко же. В такую погоду хорошо разлагаются трупы.
Лямер отвечала, подумав:
— Я согласна, но только именно все втроем: баран, Иван и Эсэс. Иначе — нет.
Трое ребятишек с визгом и смехом указывали пальцами на идущих. Панама Сергея, некогда купленная им в комиссионном магазине, смешила их.
— Ничего, ничего, — утешал Федор Сергея, — теперь переходный период, а шляпа, право, ничего себе.
Но Лямер оказалась права: все проходит{194}. Прошел
