связкам — сейчас он что-то произнесет, и он с любопытством ждал, что же сейчас прозвучит у него во рту?
— Ах, ваше пение, ваше пение{200}, Леокадия Иннокентьевна! — раздались неожиданно Сергеевы восторги.
— Я вовсе не пою, — обрадовалась Леокадия.
— Леокадочка действительно не поет, — вмешался ее муж, оторвавшись от чертежей. — Федор Федорович, Сергей Сергеич, мамаша — не знаю вашего имени-отчества, — давайте-ка ваши стаканы. Чай хороший — «экстра». Кладите по два куска, ничего.
— Я всегда без сахару, — отвечал Федор.
Сергей выудил из банки большущий кусок, еще не расколотый на меньшие дольки, и стал вертеть его в руках:
— Как это напоминает мне девственную природу Кавказа, снега, Казбеки, страсти. Я очень люблю грузин, пылкие сакли, пляски, кинжалы.
— Коли любите, — начала Леокадия и, не окончив фразы, опустила Казбек в стакан Сергея. Вытесненный чай залил цветистое блюдечко.
— Ах этот низкий, волнующий голос, — настаивал Сергей, глядя на лампу, зеленую нимфу и гипсовые кружки.
— Я не понимаю, Сергей Сергеич, о каком пении вы говорите, — у меня, увы, нет талантов.
— Как нет талантов? То есть, конечно, вы не Шекспир, не Айвазовский, я вам не стану льстить. Быть может, конечно, у вас и не оперный голос, но дело не в этом, главное, как он хватает за душу, какая экспрессия!..
— Экспрессия? Ах вы льстец!
— Да, все дело в этом: у иной и голос сильнее, но, знаете, не хватает вот этого, как бы сказать?.. А у вас так и хватает.
— Противный, противный, — ударила Леокадия платочком Сергея по рукаву.
Тут Сергей стал выхватывать у нее платочек — тот затрещал, готовый разорваться. На лице Леокадии изобразился трагический конфликт страсти и долга: с одной стороны, грозил ущерб в виде разорванного платочка, с другой стороны, манеры и образ действий Сергея были, несомненно, по-столичному увлекательны. Наконец страсть победила.
— Ну-ну-ну! — прококетничала Леокадия, рванув платочек к себе. Ситец с треском разорвался. Сергей поднес к носу оставшуюся у него в руках половину. Пахло кооперативным мылом для стирки и еще чем-то паленым.
— Это, конечно, «Рев вежеталь», — спросил он, на глазах Леокадина мужа целуя лоскуток.
— О нет, это букет сельского сена, — помахивала Леокадия своим лоскутком. Высучившаяся нитка болталась на неровном его крае. — Странные бывают случаи, — продолжала она, — в прошлом месяце приехало к нам штук тридцать столичных комсомольцев и, представьте, все блондинчики. Ночлега, конечно, не нашли. Знаете, у них там какой-то культпоход или что-то в этом роде. Заночевали в сарае, на сене. И знаете, ночью сарай как вспыхнет — ни один не спасся.
— Я до такой степени поглощен вашим пением, что уже, как видите, не различаю ароматов, — продолжал Сергей.
— Так, стало быть, вы сегодня были там? — понизив голос, спросила Леокадия.
— Еще бы мне не быть там, раз вы там были! А скажите, кооператор не будет иметь ничего против?
— Ну, проверим, действительно ли это так. Опишите-ка мне этот лесок. А о нем не беспокойтесь: он и сам дефицитен. Надоел, все время говорит про старость. Но, однако, вы начали что-то про лесочек.
— Что же, лесок как лесок.
— Нет, не отнекивайтесь, скажите, какие там были деревья.
— Да разные — дубы, березы.
— Вот и неправда — берез там не было.
— Леокадия Иннокентьевна, — вмешалась Лямер, — Сергей Сергеич из Петергофа и такой городской человек, что куда уж ему различать деревья, он даже ржи не отличает от сосны.
— Ах вы противный столичник!
— Ах этот лесок, — продолжал Сергей, — когда вы мелькали среди кустов, мне казалось, что я не здесь, в Мирандине, а в Версале, в Трианоне. Знаете: «Берега кристальной речки, и пастушки, и овечки{201}».
— Все вы врете, — овец там, к счастью, не было, да и я, слава богу, не пастушонок какой-нибудь. Здесь, конечно, такая пустыня, а вот в Минске у нас — Большие Липки и Малые Липки. Впрочем, я сразу заметила: то-то вы попросили, чтоб я вас подвезла.
— Ну да, да. Но ваши песни! Вы сирена почище этой нимфы, — Сергей сделал жест в сторону зеленой держательницы зеркала, — от вас нужно залеплять уши воском, если желаешь остаться невредимым.
Леокадия любопытно взглянула на обращенное к ней ухо Сергея, довольно большое и с волосками, выглядывающими из раковины.
— Не хотите ли печенья?
— Страстно хочу, если это дело ваших рук!
— Я никогда в жизни не стряпала, знаете, не к чему, когда есть и кухарки, и судомойки, но здесь приходится.
На протянутом блюде песочное печенье являло завитушки, кренделечки, сердечки, ромбики. Сергей взял сердечко двумя пальцами, продемонстрировал его всем сидящим за столом, потом приложил к своей груди.
— Левее, пониже, — вмешалась Лямер.
Сергей с хрустом разломил сердечное печеньице{202}, глядя в упор на Леокадию:
— «Так сердца моего коснулась ты небрежно.»
— Комик, комик, да вдобавок и поэт, прочитайте-ка нам что-нибудь из ваших стихов.
— Только в том случае, если вы споете в награду мне.
— Ну уж это дудки-с, да и пианино здесь нету.
Федор при этих словах вздрогнул:
— Однако в лесочке вы пели, там тоже не было пианино.
— Ах, я просто спаслась туда от Бобы, знаете, дети так приедаются.
— Ну хорошо, пение за вами; сейчас я вам скажу свои стихи, это из шампанского цикла.
Сергей поднял глаза к небу, то есть к прокопченному потолку крестьянской избы, по которому бегали тараканы, и сказал прерывистым голосом:
— «Наша встреча — Виктория Регия{203}, редко, редко в цвету. Ты придешь — изнываю от неги я, и надежда в мечту трепещу на лету». А вы завтра будете в лесочке?
Кончив, Сергей поник главою. Леокадия смеялась грудным смешком. Вдруг все вскочили, чертежи были поспешно убраны со стола, по которому струились потоки чая из перевернутого стакана.
— Извиняюсь, — произнес Леокадин муж.
Все стали прощаться. Сергей приложился к Леокадиной ручке, ткнутой к его устам.
На поклон Федора Леокадия не ответила, передернула губами и прошептала Сергею, указывая глазом на Федора:
— Воображаю, как он будет убит, когда узнает. Ну, сам виноват.
— Не сердитесь, — так же шепотом отвечал Сергей, — у него тоже есть красавица.
— Неужели?
— Да, красавица-вышка, около сто пятой дудки.
— Ничего, все-таки приходите, — приглашал Леокадин муж, — приятно иногда провести время в обществе.
— Ах да, господа, чтоб не забыть, — сказала Леокадия, — сегодня бал у попадьи. Не у жены отца Александра — впрочем, она уже умерла с год тому назад, а в Богучарове. Так что мы еще увидимся. Моя невинность останется дома: он не умеет вести себя в обществе.
Сергей спросил, будет ли там Мотенька.
