и ребячий смех. Уже придвинулось несколько изб{195}, прилепившихся к темени не то холма, не то большого кургана, кругом их много пестрых цветов. Далее окружность пажитей. От площадки шли две дороги: одна в Акрейку, другая — в Шиздрово. Показался и Леока-дин дом. Ставни были открыты, но окна чем-то законопачены изнутри. Уютным плющом было увито крыльцо. Федор постучал три раза в приотворенную дверь.
Не дожидаясь ответа, вошли в темные сени.
«Как бы это никогда не расставаться с Мирандином, — думал Сергей. — Способ, пожалуй, есть, и даже простой: перестать быть и вселиться в здешних обитателей. Да и вообще, что такое я? Я вижу, слышу, подмечаю — больше ничего».
Сергей почувствовал, что он любит Леокадию. Да, он ее страстно любит.
— Заготовили ли вы вступительную фразу? Впрочем, сердце вам должно само подсказать, — шепнула ему Лямер.
Сергей, ничего не отвечая, успел подумать так:
«Альджернон, велите дать мне чашку чая, я страшно голоден, — так говорят англичане-аристократы. — Буду пить и есть как можно больше. Хороший аппетит и высокий рост — это элегантно».
Все стукнулись о низкую притолку и потирали лбы, когда Леокадия явилась в сени с керосиновой лампой в обнаженной приподнятой руке. Она застыла на пороге, демонстрируя свое батистовое платье. Секунда, что она стояла так, напоминала цветную открытку, иллюстрирующую «Кво вадис» — «Лигия на пороге дома Виниция», Парижский салон, 1899 год.
— Ах, добрый веччер, добрый веччер, не ушиблись ли вы? Здесь так темно. Что делать, приходится жить в простой избе, — рассыпалась она, вводя гостей в чертог. — Я навела ччистоту, сколько могла, но, в конце концов, что здесь поделаешь, в русской деревне, ведь это не Минск, не правда ли?
Сергей смотрел на украшение стен: землянички-василечки глядели с гипсовых кружков, привешенных всюду на розовых и голубых ленточках, — несомненно это была работа Леокадии. Ею же были украшены ленточными бантиками богатые деревенские образа, заполнявшие угол избы. Под ними на столике — голая гипсовая нимфа, правой рукой тянущаяся к висевшему над ней, закованному в серебро Николаю-угоднику и выкрашенная в зеленый цвет, поддерживала непомерно вздувшимся бедром округлое туалетное зеркало.
— Однако у вас очень изящно, — сказала Лямер, усаживаясь. — Я только не понимаю, почему вы заткнули все окна одеялами. Почему горят лампа и церковные свечи? Ведь теперь день, обеденный перерыв.
— Ну что вы, вы, столичные, всегда осудите. Я почти не взяла с собою обстановки, знаете, чтобы не было лишнего багажа. Так только прихватила с собой несколько бибелоков. А вообще, мадам, я, думаю, что мы-то с вами понимаем друг друга: после шестнадцати лет лучше страдать от жары, чем от света, а легкая испарина — это даже пикантно.
Федор с Леокадиным мужем совмещали чаепитие с рассматриванием чертежей. Лямер молчала. Леокадин ребенок тянулся к столу, уставленному булками, печеньем и самыми лучшими, какие были в местном кооперативе, сортами конфет. Леокадия шлепнула его по рукам.
— С пяти часов встает, и никак его не уложишь днем спать. Мученье с этими детьми! — отодвинула она сласти от настойчивого мальчугана.
Но тут вмешался Федор:
— Давай, Боба, поспорим, кто скорее заснет. Понимаешь, наперегонки. Приз — вот эта конфета, — и Федор, взяв у матери булавку, пришпилил конфету к обоям. Казалось, один из обойных цветочков внезапно созрел увесистым темным плодом.
Через несколько минут из соседней комнаты раздалось умиротворенное сопенье.
Леокадия улыбнулась и, склонившись над плечом Федора, прошептала:
— Боба уже спит. Теперь очередь за вами. Почему вам не спится? Почему вы не смыкаете очей? Откройте эту тайну, безумец.
Леокадин муж, чтоб заглушить ее, стал вслух читать из разведочных журналов:
— «Исследование по простиранию. обнажение пластов. глубокое и неглубокое бурение. алмазное бурение».
Леокадия хихикнула. Федор взял резинку и начал что-то стирать в разведочном журнале. Сергей, привстав, успел заметить, что резинка Федора направилась ко второй из следующих строчек:
песчаник бурый
придешь завтра?
Леокадия повела плечом и отошла в сторону.
— Скажите лучше, вы очень интересуетесь Румынией? — прищурила Леокадия глаз. — Я ведь про вас уже знаю. Говорят, вы с женой не ладите и ведете сношения с боярством{196}.
— Нет, — отвечал Сергей, — это я тогда просто так. Неудобно, знаете, в моем возрасте не иметь жены. А о Румынии я никогда и не думаю. Вот только вчера в кооперации.
— То есть как это в кооперации? Как вы смеете!
— Нет, нет, это Алексашка. Он рассказывал. То есть я не знаю, как его зовут. Это кооператор так его называл — Алексашкой. Может быть, вы знаете его полное имя?
— Откуда же мне знать? Я с ним и знакома-то всего с месяц. Нынче утром отринутый безумец уехал. Ах, все уезжают: и он, и Фильдекос. Теперь вся надежда на присутствующих, о которых не говорят. Уезжая, он оставил мне книгу, и представьте, писатель очень интересный — румын, должно быть, жгучий брюнет{197}. Я люблю литературку.
— А это ваши «отметки острые ногтей»? — спросил Сергей, перелистывая потрепанный томик и невольно, про себя, прочитывая отчеркнутое:
«Леана вышла из вагона{198}. Адриан почувствовал в ней женщину до мозга костей и мгновенно запылал, как костер. В голове его все завертелось с бешеной быстротой, сердце прыгало в груди, как взбесившийся в своей тесной клетке лев; закипевшая кровь пламенем разлилась по всему телу, от гривы до когтей зверя. И недаром. Эта проклятая молодая кобылица, казалось, была отлита в огненной геенне желания. Тело по гибкости напоминало змею. У бедного парня пересохло во рту от непреодолимого желания укусить. Глаза заволокло густой пеленой, поднявшейся из бешено пылающего нутра. Он впился в ее шею и, не обращая внимания на ее болтовню, жадно, по-собачьи, втягивал ноздрями запах ее кожи.»
Леокадия отставила закорузлый мизинец с длинным отлакированным ногтем, посмотрела на бирюзовое свое колечко, потом поднесла руку к ноздрям и понюхала.
Сергей продолжал:
— Зачем этот румынский писатель истратил столько жара{199}? Мне нравятся в нем другие места. Вы их не замечали?
— Зачем? — повторила Леокадия с расстановкой, — да затем, что ваша братия, все вы скрытые вулканы. Того и гляди пожар случится. Я ведь вас насквозь вижу, вы — фонарь, изнутри пылающий огнем, — все кругом освещено, не правда ли? Ну, не молчите же так нескромно!
Сергей видел, что Лямер кусала не столько печенье, сколько свои губы, а Федор, склонившись над чертежом, который он показывал Леокадину мужу, что-то слишком долго водил пальцем все по той же линии.
Сергей раскрыл рот, уже воздух шел у него из легких к голосовым
