class="p1">— На что он вам? Разве недостаточно того, что я там буду? А с Мотенькой я вам не советую знакомиться, это человек не нашего круга. Вообще, здесь публика невоспитанная, их и в гости-то пригласить неудобно: уходя, тащат пряники и сласти. Никакого, знаете, высшего света. Ну, до скорого.
Отходили от дома медленно, прислушиваясь к смутным голосам, раздававшимся из законопаченных окон: смех, вопли, верещанье, дребезжанье разбиваемой посуды. Очевидно, супруги объяснялись друг с другом.
Дружная тройка зашагала к себе домой, отмахиваясь от выскочивших собак. Федор опять шел посередине, обнимая Лямер и Сергея. После комнатной духоты и чада керосиновой лампы было приятно дышать пыльным воздухом деревенской дороги и убедиться, что сейчас не вечер, а день в полном разгаре, яблони стоят, отягченные плодами, и кажутся серыми от жары.
Под каждой из яблонь чернел кружок взрыхленной земли. Это заставило Сергея окружить ствол металлической решеткой и почувствовать под своим каблуком асфальт бульвара, мягкий от жары. Сейчас запахнет бензином, и автобус остановится здесь, у края фруктового сада.
Сергей войдет в него и, садясь на кожаную лавочку, станет красть носовые платки{204}: плотный служащий, роющийся в своем кошельке, не подозревает, что Сергей ворует у него ноготь на большом пальце и помещает в еще не заполненную пятую строчку своего стихотворения.
От Федора, стискивающего ему локоть, Сергей похищает всю руку, ее он увозит с собой в Петергоф. Запах кожи — это тоже ему пригодится{205}. Он возьмет его на память.
В эти просветленные минуты Сергей вполне понимал, что собаки чутьем отличают женщин от мужчин, детей от стариков.
Сергей завидовал Дамке: она могла бы рассказать, кто только что прошел по пыльной этой дороге. Сейчас Дамка забилась в печку и блаженствует: у только что родившегося жеребенка она отъела ногу. Родильница-лошадь, утешая младенца, сует ему в рот солому.
Запах пропотелой одежи и прокуренной бороды почувствовался сильно. Это
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Иван Васильевич Шишков поздоровался с идущими и угостил их яблоками.
— Лёв Николаич как-то ранней осенью в Москве, в своем Хамовническом доме, кушал яблоки и похваливал:
— Вот это яблоки так яблоки. Отчего это у меня в Ясной нет таких? Казалось бы, фруктовый сад у меня большой — тридцать пять десятин. Где вы их купили?
— На Болоте, — отвечал лакей.
— Пойди туда и узнай у фруктовщика, из каких садов эти яблоки.
Под вечер, когда Лёв Николаевич писал по-английски ответ иностранному сочувствователю, а Софья Андреевна, призвав в гостиную повара, устанавливала меню завтрашнего обеда, колеблясь между соте и беф-бризе, лакей вернулся и доложил:
— Яблоки, о которых приказывали спросить, говорит, из толстовских садов, с Ясной.
— Скажите, Иван Васильич, — перебил Сергей, — отчего вы такой черный, не цыган ли?
— Дед у меня был цыган, а я всю жизнь служил садовником у Льва Николаича.
— Вот бы вы написали о нем мемуары, здорово заработать можно.
— Не нашенское это дело писать. Лёв Николаич уж все написал, что надо, а я здесь в артели теперь работаю насчет яблок.
— Вот это правильно, — одобрил его Сергей, — про Елену, про шалаш и Гришу Ермолова тоже не стоит писать.
Вместо ответа Иван Васильич показал свое жилище. Под вековыми липами, где когда-то Зюзи бродила с французской книжкой в руках, стоял светлый, свежевыструганный фанерчатый домик. Лямер присела на скамейке у входа. Внутри было три ложа — среднее для Ивана Васильевича, на боковых валялись его помощники. По стенам висели ружья.
— Вот так вот и спим, не раздеваясь; чуть зашелохнет веткой, вскинешь винтовку и на цыпочках — туда. Водицы испить не хотите ли, у нас вода вкусная. А намедни на реке, вижу, тащат вброд лодчонку трое каких-то голых. Я и спрашиваю: платье-то у вас водой, что ли, унесло? — Нет, — отвечают, — мы экскурсанты, со Смоленска вплавь едем.
Иван Васильевич замолчал, прислушиваясь к песне, раздававшейся из сада. Пел, очевидно, Гриша Ермолов: «Ах ты, сад, ты мой сад, сад, зеленый виноград{206}».
— Что же, мужчины или женщины? — осведомился Сергей.
— Кто их разберет, — все стриженые, опояски на всех одинакие. Разве вот что — вы уж меня извините, я по-русски выражусь.
Иван Васильевич действительно выразился по-русски. Федор покраснел и опустил голову. Парни, лежащие на боковых ложах, загоготали.
— Коммуна — вещь хорошая, — закончил Иван Васильевич, — а чтоб голыми ходить, на это такого закона нет. Лёв Николаич много против распутства писал, говорит, что голую девку увидать приятно по закону, ну а голого парня — так тут уж только плюнешь, так с души и рвет мерзостью, точно яблок недоспелых невмоготу наелся.
Плевок Ивана Васильевича попал на округлый край румяного яблока, лежавшего на земле.
— Я что-то устала, — сказала Лямер.
Впрочем, до дому было уже недалеко. Шли молча. Повстречали Федорово начальство, едущее в бричке. Оно деликатно отвернулось от идущих, пробормотав:
— Я слеп на оба глаза.
Но Федор остановил его, вскочил в бричку, и они оба умчались на работы.
Сергей проводил Лямер до дверей спальни и на минуту задержался в хозяйской комнате. Там кружевная вязаная скатерть покрывала комод{207}. Среди гипсовых кисок стояло несколько рамочек с фотографиями (одна рамочка крымская — из раковин): Иса Макаровна в юности, с граблями в руках; она же с мужем на фоне прибоя (он сидит на бамбуковом стуле, она стоит и, по-видимому, ожидает ребенка); затем группа: четыре женщины, чайный стол, самовар, параличная помещица, сидя в кресле-качалке, прижимает к себе детей, молодой человек в косоворотке и сапогах с голенищами очень сознательно помешивает ложечкой в стакане, у него вихрастые волосы и умное лицо: он тайком уже почитывал Бокля, размышлял о женском вопросе и презирает остальных сидящих. Последняя фотография: памятник Глебу Успенскому в Туле работы скульптора Ризенберга (на пьедестале лира и четверть лошади).
Сергей приблизился к зеркалу и посмотрел, как выглядит он в панаме. Засиженное мухами стекло отражало заломленные поля Сергеевой шляпы, наклон его головы, то откинутой назад, то свисающей набок.
— Правда ли, что я тоже демоничен? Мне об этом Марья Семеновна что-то говорила в Петергофе.
Сергей сдвинул брови и выпростал себе на лоб из-под панамы адскую прядь волос. От всех этих упражнений ему стало жарко, тем более что окна в комнате были наглухо закрыты и заставлены цветочными горшками с какими-то отростками, мексиканским кактусом и лимончиком, который был особо прикрыт перевернутым стаканом, — под ним создавалась жаркая атмосфера сицилийских померанцевых рощ. В жирной рыхлой земле цветочных этих горшков копошились розоватые земляные черви. Это была
