та самая земля, которая там, снаружи, родила рожь и ячмень и прикрывала рудный горизонт, уже опробованный Федором. Из-за этой земли крестьяне разгромили помещичьи усадьбы.
Сергей утирал пот и думал:
«Жарко сейчас очень. Пыль, солнце, я, несуразные травинки, лето, матери, Федоры — это было всегда и всегда будет. А вот состав статуэток на лотке у мальчишек в Туле — это меняется. Киски, нимфы, собачки, Наполеоны со штампованными гипсовыми спинами — это я все помню еще с детства. В застарелую эту компанию прибавились теперь новые бюстики. Интересно, что будут продавать с лотков через сто лет?»
Тут случился момент, несомненно, центральный в Сергеевой жизни: он увидел на хозяйской постели мещанистое одеяло, сшитое из лоскутков. Оно было несколько засалено, но все же лоскутки пестрели разными цветами, темные линии отделяли их друг от друга.
Сергей подошел поближе. Синий квадратик из диагоналевой материи едва ли не вел свое происхождение от жандармских штанов,
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
коричневый с белыми лилиями — от праздничной старушечьей кофты. Были тут лоскутки и девически нежные, розовые. Среди ситца блистал атлас, ночной бархат был приятен на ощупь.
Наклонившемуся Сергею показалось, что одеяло пахнет всего более котятами и чем-то даже не неприятным, а скорее историческим, напластованием поколений, кофеем, семейным счастьем.
Сергей водил пальцем по лоскуткам, путешествуя из одного цвета в другой. Попав на атлас, он судорожно вздрогнул: это действует так же, как если провести ногтем по обоям.
«Шарпани меня святым твоим шарпаньем по душе и телу{208}» — молитва, сочиненная по поводу того, что завеса царских врат задергивалась со скрежетом: «колечки заржавели», — так рассказывал Федор. Сейчас, стоя над одеялом, Сергей понял его антирелигиозное настроение. Конечно, и сегодня будет то же самое. Закат послужит сигналом: солнце будет садиться за тополями, Лямер будет кушать гречневую кашу с молоком — гигиенический умеренный ужин. Федор придет в хорошее настроение духа, предвкушая вечер. Больше, чем спускающийся сумрак и свежая тишина, будет говорить о вечере легкая истома после работы весь день на воздухе. Приятно болтать ногами, сидя на стуле, приятно болтать с соседом, приятно помешивать ложечкой чай, еще приятнее будет растянуться потом на сене.
— Что это ты сегодня так разошелся, не оттого ли, что завтра большой праздник{209}? — будет говорить бабушка Федору, когда он попросит четвертый стакан чая.
— Да, бабуся, пес тебя дери, конечно, оттого.
— Да локти-то не клади на скатерть, совсем здесь распустился.
Федор примет руки со стола, грозно подымет их вверх и продекламирует:
— «Плачь, родители, стенайся: твой сын негодяй, твой сын социалист{210}».
— Что это? — спросит Лямер.
— Так. А вот еще: «Барчуки-с, сегодня злосчастнейший день нашей жизни: государя императора не стало от злодейской бомбы». Удивительную аналогию проведу вам между Господом нашим и в Бозе почившим государем императором. «Господи, прости им, не ведают бо, что творят», — сказал Господь. «Хорош гусь, держите вора», — сказал государь император. «Господи, в руци твои предаю дух мой», — сказал Господь. «Везите меня в Зимний дворец», — сказал государь император.
Бабушка будет слушать, истово перегрызая корочку хлеба своими хотя и восьмидесятилетними, но целыми зубами.
— Барчуки-с — это годится для кошек{211}, — скажет Сергей.
— Не тревожьте их, Сережа, они уже спят, а то вы из любви опять искалечите какого-нибудь котенка.
— Не понимаю, как можно любить кошек: лукавое, коварное существо. Уж поросята лучше, если на то пошло, — вмешается Лямер, — у них, собственно говоря, очень красивые глаза, светлые, прикрытые совсем белокурой сеткой ресниц.
— Позвольте, я согласен, поросята хороши, особенно под хреном, но кошки лучше. Мы с кооператором тезки. Он уже цитировал, надо и мне, — скажет Сергей и станет с выражением читать сонет про кошек{212}.
— Бога вы не боитесь, Сергей Сергеич, нынче канун праздника, а вы по-французски тараторите, — возмутится бабушка и, негодуя на смех внука, принуждена будет отставить блюдечко.
— Известное дело, французская нация самая неприличная: все бы ей шантаны да шайтаны, а сейчас всенощная еще не отошла, так что грех.
— А тебе не грех было угостить нас сегодня за обедом недопеченными яблоками? — спросит Федор.
— Что не допеклись, не мой грех — печка виновата.
— Да нет, не в том дело. А ведь ты эти яблоки подобрала в саду на дорожке, значит, они ворованные. Вот тебя на том свете за это и припекут.
— Ну, авось так же недопекут, как я эти яблоки, — и бабушка снова придвинет к себе блюдечко.
После этого неудивительно, что Федорово Обожаемое начальство, проезжая мимо на бричке, будет думать так:
«Хе-хе-хе, видать, столичные штучки. И так ловко все подстроили: сперва якобы к Федору приятель приехал — ну, приятель — это не диво, дело известное. А потом уж и сама приехала, видите ли, на летний отдых из Москвы, устала будто от оперы. Разве от оперы устанешь? Хорошая опера «Евгений Онегин». Нет, не иначе как в оперетке поет. Но светские, черт их дери, наверно, все по-французски промеж себя разговаривают».
Обожаемое будет поправлять на лбу повязку: у него чирей, и его лечит местная докторша.
Сергей будет думать про Обожаемое:
«Наверное, он лжеспециалист и только прикрывается этой повязкой. Наверное, он в старое время был просто управляющим чьим-то имением. Подходило бы, если бы он был из полячков».
От одеяла исходил такой плотный дух, что Сергей стал ловить его пальцами.
Между тем Иса Макаровна вошла в комнату, посылая прощальную фразу сидящим на балконе:
— Да, так вот и пропили девку за две четвертных. Да что вы такие вежливые, я к этому не привыкла.
Она ахнула, заметив Сергея, приподымающего краешек одеяла и трагически наблюдающего темное пространство, лишенное простынь; крупные блохи резвились там.
Произошло смущение. Сергей бросил одеяло, покраснев, отскочил от постели и уже стоял посреди комнаты, якобы насвистывая, как человек в превосходнейшем настроении духа и с превосходной панамой на голове.
Хозяйка со стопкой выглаженных рубах в руках стояла в раздумье. Нижняя сорочка угрожала вывалиться из стопки. Сергей узнал в ней Федорову рубашку, в которой тот был в Петергофе.
— Дайте я вам помогу, — Сергей взялся за край сорочки.
— Ничего, Господь наш и потяжельше ношу нес, — кротко отвечала хозяйка и проследовала на кухню. Через дверь было видно, как завозилась она над черными корытами, метнув белье в корзину.
Котята тыкались мордочками в блюдечко с водой, подбеленной молоком. Сергей думал о судьбе искалеченного им котенка. Будет ли он прыгать по мартовским крышам, оттеснят ли его
