и мой дом расположен в большом фруктовом саду (девятнадцать десятин). Прямо к нему ведет еловая аллея. Есть здесь леса, в которых, говорят, растут грибы, но лучше всего ржаные поля. Рожь в этом году великолепна, местами доходит мне до плеч. Жизнь здесь покойная, мирная, люди хорошие, так что вы здесь легко пополнеете. Сейчас установилась хорошая погода и появилась земляника, начался сбор меда и скоро появятся свежие соты. Право, Сергей Сергеич, приезжайте ко мне поскорее. Напишите, когда приедете, и я выеду в Тулу встретить вас. Надеюсь, Сергей Сергеич, Вас не испугает долгий путь, и Вы соберетесь ко мне в самом непродолжительном времени. Мурусе скажите, что я порываюсь написать ей письмо всеми фибрами моей души, но по техническим причинам не могу довести этого благого намерения до конца (засыпаю). Итак, Сергей Сергеич, жду Вас с нетерпением. Мои пенаты уже сделали все необходимые приготовления.
Остаюсь Ваш Федор Стратилат.
(К этому письму приложен колос ржи.)
Н е о т о с л а н н ы й ч е р н о в и к т о г о ж е п и с ь м а.
Вчера получил твою открытку и пожалел, что она не была закрытым письмом со вложением стихов. Мне остается только надеяться, веря в твое слово, как в гранитную скалу, что не позднее августа сего года я услышу эти стихотворения в исполнении автора.
Здесь очень хорошо, хотя отчасти сказываются неизбежные издержки: леса отчасти вырублены, пруды спущены, еловая аллея тоже вырублена. Но все это вполне поправимо со временем.
Работа кипит, верстах в двадцати от нас тоже обнаружена руда. Книги, которые ты мне дал, я уже прочел. Приезжай поскорее, мы с тобой будем гулять. Кущи окрестных дубрав, нежно шепчущих при дуновении легкокрылого зефира, наполнены в тиши ночей пением соловья (относительно соловья я не уверен, но иволга действительно поет), но еще умилительней для натуры чувствительной картины тучных полей ржи, высокой, до моих плеч.
2. Сережа, я только что получил Ваше письмо, и хотя еще не успел, подобно Вам, перечитать его десять раз, но думаю, что в ближайшие два-три дня сумею превысить эту довоенную норму. Сережа! Чем мне клясться, что мое приглашение не было «опрометчивым»? Я думаю, в наш век все патетические фразы устарели и звучат по меньшей мере странно, поэтому не буду уверять Вас в сотый раз в серьезности моего приглашения, а просто посылаю Вам бланк за моей подписью, в котором Вы сами напишете себе формальное приглашение, сдобрив его обильно клятвами, чувствительными выражениями дружбы и т. д. Написать можно не обязательно прозой.
Теперь перейду к деловой стороне.
О т в е т ы.
1. Мои пенаты будут рады видеть Вас, и Ваше появление беспокойств им не доставит. Кто они такие, я Вам не скажу сейчас, дабы затронуть Ваше любопытство.
2. Рабочий день описывать очень длинно и трудно, так как обязанностей у меня много и работа не однообразная и увлекательная. Приятно сознавать, что и ты кое-что делаешь на общую пользу. Утомлялся я это время значительно, но теперь у меня будет несколько больше свободного времени, и если Вы будете настолько любезны, что захватите ту книгу — помните, — то Вы будете очаровательны, как всегда. Мы продолжим чтение с того места, на котором остановились в Петергофе. Привезите мне Ваши стихи, пару трусиков и штук шестьдесят бумажек от мух. Еще одна просьба: захватите с собой полное Ваше снаряжение, так как если я Вам не надоем, то скоро не выпущу, и надеюсь, Вы у меня прогостите до наступления холодной погоды. Погода у нас здесь великолепная, и жизнь моя течет в эмпиреях{218} — барышень много, штандарт скачет, и сплю я сейчас на сеновале. Представляете ли Вы такую роскошь, как сон на свежескошенном сене? Словом, Сережа, жду Вас с нетерпением и считаю по пальцам, когда Вы приедете. Кстати, совершим экскурсию на Куликово поле и в Ясную Поляну, до которой здесь недалеко — верст тридцать. Приезжайте скорее. Желаю всех благ.
Ваш Федор Стратилат.
Не томите меня ожиданием и отвечайте поскорей и приезжайте. (К этому письму приложен листок: пригласительный билет Сергею от Федора.)
Н е н а п и с а н н ы й ч е р н о в и к т о г о ж е п и с ь м а:
Пес тебя дери, Сережка, не хочешь приезжать, так и не надо.
19 июня 1929 года, когда я смотрел на проплывающие мимо улицы{219} и на площадь Урицкого, я думал: как мне милы эти развороченные улицы, бесконечная прокладка канализации, тянущаяся все лето, прохожие в поношенных и сборных костюмах — какая-нибудь майка, обнаруживающаяся из-под пиджака.
В вагоне, видя перед собой прорезиненные пальто, голые колени, носочки и лакированные туфли курящей девицы, я вспоминал другое лицо, желтое, недавно ставшее знакомым.
Возница удивился нескрываемым образом, когда я без особых разговоров согласился на заломленную им цену. Улыбка его продолжалась все две версты{220}, несмотря на попытки свалить все на дорогой нынче овес, и не могла кончиться даже в комнате, куда услужливо внес он чемоданы (из них один желтый, фанерчатый, прибалтийский, другой — фибровый, заграничный). Я потрепал возчика по плечу, улыбка его усилилась от такого дружеского и непривычного обхождения. Даже на другой день, провозя мимо моих окон какую-то даму он приветливо кивнул мне.
Белье грудой лежало на столе вперемежку с вилками и газетными вырезками, но я спешил обойти те места, где мы были без малого месяц тому назад.
Статуи сходят вниз по ступенькам и теряют на пути свою позолоту{221}. У верхней наяды, сидящей ко мне спиной, одна нога кончается вполне прилично — русалочьим хвостом, но другая нога? Ее обрубок прямо входит в золоченые выкрутасы. Наверное, наяде оторвало ногу во время империалистической войны. Аллея, где разговоры о Дюшамбе{222}, — экзотика и сарты. На улице:
— Не верится мне в этих гувернанток и прочее.
— Возможно, возможно.
— Посмотрим, а пока что надо прожить еще целый месяц. Питаться буду молоком, совершенно как Бальзак{223}, — и я с гордостью посмотрел на выплывшую луну. Лапчатые ели придавали ей архаический, под Рериха, вид.
Много лет тому назад по этому морю переправлялся я из Кронштадта не то в Ораниенбаум, не то сюда. Была непогодь, и волны захлестывали пакетик, где таилась вожделенная плитка шоколада с орехами. Но
