Михаил Булгаков - Китайская история. 6 картин вместо рассказа

Держа винтовку на изготовку, задыхаясь в беге, опережая цепь, рвался справа к Сен-Зин-По меднолицый юнкер.

— Бро-сай пулемет… чертова китаеза!! — хрипел он, и пена пузырями вскакивала у него на губах,— сдавайся…

— Сдавайся!!! — выло и справа и слева, и золотые пятна и острые жала запрыгали под самым скатом. А-р-ра-па-ха! — последний раз проиграл пулемет и разом стих. Ходя встал, усилием воли задавил в себе боль в груди и ту зловещую тревогу, что вдруг стеснила сердце. В последние мгновенья чудесным образом перед ним под жарким солнцем успела мелькнуть потрескавшаяся земля и резная тень и поросль золотого гаоляна. Ехать, ехать домой. Глуша боль, он вызвал на раскосом лице лучезарный венчик и, теперь уже ясно чувствуя, что надежда умирает, все-таки сказал, обращаясь к небу:

— Премиали… карасни виртузи… палати! палати!

И гигантский медно-красный юнкер ударил его, тяжко размахнувшись штыком, в горло, так, что перебил ему позвоночный столб. Черные часы с золотыми стрелками успели прозвенеть мелодию грохочущими медными колоколами, и вокруг ходи засверкал хрустальный зал. Никакая боль не может проникнуть в него. И ходя, безбольный и спокойный, с примерзшей к лицу улыбкой, не слышал, как юнкера кололи его штыками.

Впервые — журнал «Иллюстрации „Петроградской правды“» (иллюстрированное приложение к газете «Петроградская правда». 1923. № 7. 6 мая); затем — сб. «Дьяволиада». М.: Недра, 1925. Рукопись не сохранилась.

Печатается по тексту журнальной публикации.

Блестяще написанный рассказ «Китайская история» содержал глубокий нравственно-политический смысл, тонко противостоящий официальной линии новой власти. Известно, что в рядах Красной армии было большое количество так называемых интернациональных элементов, в том числе и китайцев. Такое положение дел приветствовалось вождями революции, поскольку, с одной стороны, привлеченные «интернационалисты» были более надежной опорой в борьбе с русской Добровольческой армией, а с другой — это позволяло им на практике обыграть модель будущей «мировой революции». Писатели новой волны, подхватив интернациональную революционную идею, стали создавать произведения, в которых китайцы, венгры, чехи и проч., сражавшиеся на стороне большевиков, романтизировались. Примером может служить повесть Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69».

Булгаков, конечно, был яростным противником тех идей и той «практики», которую он наблюдал в 1919 г. и в Киеве (печально знаменитые киевские чрезвычайки состояли в основном из «интернационалистов»), и на Кавказе. Не могли у него вызвать одобрения и появившиеся на эту тему литературные сочинения. Но, понимая, что противостоять общепринятому направлению открыто нельзя, Булгаков в очень мягкой форме, но по сути высказал прямо противоположные взгляды.

Писатель показал, что приезжающие в Россию китайцы — не идейные революционеры, как их официально пытались представить, а чаще всего несчастные люди, не сумевшие устроить жизнь на родине и пытающиеся найти свое лицо в чужой стране, потрясаемой смутами. Большая их часть оседала в различных притонах, где они занимались в основном торговлей наркотиками (эту мысль Булгаков проведет основательно в «Зойкиной квартире»), а не пристроившиеся нигде вынуждены идти в армию — на убой. Многие из них мечтают возвратиться на родину, но дорога назад им закрыта — на это нужны большие средства.

Булгаков совершенно определенно показывает, что в конечном итоге «ходи» обречены, ибо они есть не что иное, как «пушечное мясо» для вождей мировой революции. Примерно таких же взглядов придерживался и значительно поправевший за годы Гражданской войны В. Г. Короленко. 2 августа 1919 г. он сделал поразительную запись в своем дневнике: «Расстреляли несколько китайцев. Большевики поставили их на карауле в разных местах на Южном вокзале и… забыли снять с караула. Когда пришли деникинцы,— они стояли на местах, ничего не понимая, и только твердо помнили, что снять их может только их разводящий. Очевидец рабочий рассказывал мне, что одного из этих несчастных застрелили при нем. Он до конца не отдавал винтовку».

Лучшей иллюстрации к рассказу Булгакова, чем эта дневниковая запись В. Г. Короленко, придумать невозможно.

«Китайская история» (1923), один из лучших рассказов Булгакова, возможно, был вызван к жизни полемическим импульсом по отношению к повести Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69» (см. примеч. Э. Проффер к публикации рассказа: Булгаков М. Собрание сочинений. Т. 2. Ann Arbor, 1985. С. 531). Своеобразный персонаж Вс. Иванова — китаец, не говорящий по-русски, но воюющий в рядах Красной Армии,— не менее чем за год до выхода рассказа привлек внимание читателей и критики. Романтизированная версия участия китайца в чужой для него, но понятной на основании классового инстинкта войне Булгаковым резко оспорена. Почти одновременно с первой публикацией «Китайской истории» еще одна версия той же социальной ситуации — более жесткая, чем у Вс. Иванова,— появилась в журнале «Сибирские огни» (1923. № 1-2) в рассказе Г. Павлова «Ли-Ю» (с подзаголовком «Примитив»), где китаец поражает своих сотоварищей-красноармейцев «веселым» рассказом о зверском убийстве двух взятых им в плен чехов, поясняя: «Кыласна Армия — шибко холсо… Чеха — худой». В том же 1923 году опубликован рассказ И. Бабеля «Ходя» (Силуэты (Одесса). 1923. № 6/7). Рассказ, не имевший отношения к материалу гражданской войны, изображал инородный, чужой для российского обывателя тип сознания и поведения. Возможность трагического эффекта в случае, когда один мир механически, клином входит в толщу мира ему чуждого,— эту глубокую тему, начатую рассказом 1923 года, Булгаков развернет три года спустя в пьесе «Зойкина квартира»: чем безмятежней легкомысленная игра горничной Манюшки с ухаживающими за ней китайцами — тем жестче и беспощадней проявляет автор свое представление о неслиянности миров Востока и Запада. (В отличие от распространившейся в те годы концепции «евразийства» Булгаков сближал Россию с Западом.) Феномен мировой революции, казавшийся в те годы столь реальным и притягательным, представление о том, что социальные перегородки бесконечно прочнее и важнее национальных («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»), Булгаковым, во всяком случае, если не оспорены, то поставлены под сомнение.

Замысел рассказа «Китайская история», выходя за пределы даже и этих важных для автора постулатов, подымается до пафоса общечеловеческой трагедии. Перед нами — трагедия отдельной и единственной человеческой жизни, бессмысленно сгорающей в пламени социального катаклизма — в идеально чистом случае помимовольного и совершающегося почти без участия сознания вовлечения этой жизни в борьбу активных участников и действователей.

Гаолян — китайское просо.

…хлеб — нет. Никакой — нет. Сам — голодный. Торговать — нет и нет… Что есть?.. Холодно — есть. Чека ловила — есть.— Писатель очень ярко обрисовал условия, в которых жили приезжие китайцы.

…Франц Лист был рожден, чтобы играть на рояле свои чудовищные рапсодии…— Ференц Лист (1811—1886), композитор, автор девятнадцати венгерских рапсодий, один из лучших пианистов своего времени.

…приезжал… важный… пушистоусый…— «Пушистоусыми» были и М. В. Фрунзе, и С. С. Каменев, и Буденный.

…ходю откомандировать в интернациональный полк. — Интернациональные воинские части, как уже говорилось, формировались из добровольцев-иностранцев. В них служили: австрийцы, венгры, китайцы, немцы, поляки, румыны, хорваты, финны, чехи и др.

…отходил Железный полк, уйдя в землю…— Железный полк был уничтожен в бою под станицей Мекенской в начале 1919 г. корпусом видного белого генерала В. Л. Покровского (1889—1922).

Комментарии М. О. Чудаковой — из изд.: Булгаков М. А. Собр. соч. В 5-ти т. Т. 1. Записки юного врача; Белая гвардия; Рассказы; Записки на манжетах. — М.: Худож. лит., 1989. — С. 597—598.— Libens.