вошло в привычку сидеть на крыльце и обниматься. Сейчас там никаких парочек не было. И тут она столкнулась с Питером Пенхаллоу, только что пришвартовавшим лодку к ветке дерева и поднимавшимся по замшелой тропе. Они посмотрели друг на друга и поняли, что это Судьба.
Питер вернулся домой с похорон в черном отчаянии. Что же он за осел такой! Донна намеренно повернулась к нему спиной и ушла рыдать на могиле Барри – точнее, на его надгробии. Ее сердце до сих пор погребено там. Впервые услышав эти слова, якобы сказанные Донной, он расхохотался. Но теперь ему было не до смеха. Это настоящая трагедия.
В отчаянии он бросился к лодке молодого Джеффа и поплыл вниз по реке. Ему в голову пришла безумно романтичная идея – заплыть достаточно далеко, чтобы увидеть свет в окне Донны. Питер был настолько сражен любовью, что мог бы отважиться на любой сумасшедший подростковый поступок. День все тускнел и тускнел. Сначала река покрылась бледным золотом, потом стала как темное серебро, а теперь напоминала женщину, что ждет в темноте. В окнах домов, разбросанных по нежным бархатистым берегам, гасли огни. У него, Питера, не было дома. Кроме дома, в котором живет Донна. В котором она всегда будет ждать его. И вот он увидел, как она идет по извилистой дорожке.
Оправившись от шока, вызванного неожиданной встречей, они устроились бок о бок на ступенях Дома влюбленных между двумя цветущими кустами белой спиреи. Питер сказал:
– Добрый вечер, – хотя на самом деле хотел сказать: «Приветствую тебя, богиня!»
Донна вообще не помнила, что ответила.
Вокруг царила ночь, и легкий звездный свет, и напоенные ароматами ветра. Где-то через две фермы доверительно заявляла о себе на всю округу собака.
Теперь Донна знала, что Питер ее любит. Она разделит с ним страсти и чудеса его жизни – познает соблазн троп, где не ступала нога белой женщины, они вместе увидят девственные горные вершины, поднимаясь к закатным небесам, покорят горные пики в Дарьене, проведут ночи в джунглях – жаркие, благоухающие, пряные ночи – или под звездами пустыни… Разве она не слышит, как звенят колокольчики верблюдов?
– Думаю, я пьян с тех пор, как увидел тебя на приеме у тети Бекки – неделю назад, год назад, целую вечность… – сказал Питер. – Пьян твоими дьявольскими чарами, женщина. Подумать только, ведь я всю жизнь ненавидел тебя! Тебя!
Донна восторженно вздохнула. Это мгновение она должна сберечь навеки. Приключения… тайны… любовь – три самых важных слова в любом языке – все это вновь принадлежало ей. Сейчас она была совершенно, бесстрашно счастлива, будто снова помолодела, будто так и не усвоила горький урок, что радость смертна. Она не знала, что сказать, но слова, казалось, были не нужны. Она знала, что очень красива – носила красоту как облачение. И ночь тоже была прекрасна, и прогнившее старое крыльцо, и даже собака. Ну, а Питер… он – просто Питер.
Их овевал дувший с реки ветер.
– Чудесный ветер, не так ли? – спросил Питер. – Терпеть не могу безветренные вечера. Они кажутся совсем безжизненными. Когда дует ветер, я всегда чувствую себя в десять раз живее.
– Я тоже, – сказала Донна.
Десять восторженных, безмолвных минут они размышляли о том, как замечательно, что оба они любят ветер.
Из-за тучи выплыла луна. По всему старому саду играли блики серебристого света и эбеновые тени. Питер молчал так долго, что Донна, не выдержав, спросила, о чем он думает. Лишь бы вновь услышать любимый голос.
– Посмотри на темную тучу, что обнажает луну, – сказал Питер, понятия не имевший, как принято ухаживать за женщинами. – Почти как затмение.
– Со стороны луны она, должно быть, вся серебрится, – мечтательно проговорила Донна. – Наверное, это чудесно.
– Когда у меня появится самолет, мы поднимемся на нем к такой туче и посмотрим на нее со стороны луны, – заявил Питер.
Раньше он никогда не думал приобретать самолет, но теперь знал, что обязан это сделать и промчаться с Донной сквозь рассветные небеса.
– А тебе я подарю брошь в виде Южного креста. Или ты предпочла бы кушак в виде пояса Ориона?
– Ах, – сказала Донна. Она встала и протянула руки к луне, возможно сознавая, что у нее очень красивые руки. Они сияли, словно теплый мрамор, сквозь прозрачные рукава черного платья. – Как бы мне хотелось прямо сейчас взлететь туда.
– Со мной?
Питер тоже встал и схватил ее, будто прелестный темный цветок. Он целовал ее снова и снова. Донна отвечала на поцелуи – с бесстыдством, как сказала бы Вирджиния. Все мысли о Вирджинии, или Барри, или старых распрях улетучились. В великолепной ночи, сотканной из лунного света, тени и волшебства, остались лишь они вдвоем.
– Со мной? – повторил Питер.
– С тобой, – ответила Донна между поцелуями.
Глядя ей в глаза, Питер победоносно рассмеялся.
– Я единственный мужчина на свете, которого ты могла бы полюбить, – высокомерно и правдиво заявил он. – Скоро ли мы поженимся?
– Хи-хи, как романтично! – захихикала миссис Тойнби Дарк, уже десять минут стоявшая за углом старого дома и наблюдавшая за ними своими маленькими зловещими черными глазками.
– Хо-хо, моя дражайшая проныра, ты тут как тут, – сказал Питер. – Порадуйся со мной, вдова Тойнби, Донна пообещала выйти за меня.
– Значит, ее сердце воскресло, – произнесла миссис Тойнби. – Интересная задумка. Но что на это скажет Утопленник Джон?
Глава 4
Питер и Донна были не единственной парой, давшей друг другу обет верности той ночью. Это выражение использовала Гэй – по ее мнению, так куда чудеснее, чем просто «быть помолвленными». Нэн, собиравшаяся на танцы вместе с Гэй и Ноэлем, пошла с ней домой после похорон и по пути рассказала, что ее мать решила оставаться на острове, пока не прояснится ситуация с кувшином.
– Говорит, не вернется в Сент-Джон, пока не станет известно, кому он достанется. Бедная мамуля! Она точно сойдет с ума, если сама не получит его. Папа уехал по делам в Китай почти на весь год, так что он по нам скучать не станет. Мы снимаем комнаты тети Бекки в Соснах. Подумать только! Жизнь так коротка, а мне придется похоронить себя здесь на целый год. Кошмар!
Гэй была слегка обескуражена. Трудно сказать, отчего она вся похолодела, услышав, что Нэн задержится, но так и случилось. Почти всю дорогу она молчала и почувствовала облегчение, когда они дошли до Мэйвуда. При жизни Говарда Пенхаллоу Мэйвуд был одной из достопримечательностей клана, но теперь пребывал в запустении: черепица начала
