враждебном, бесчувственном мире клана она была совсем одна. Но она
выйдет за Питера.
Это было нелегко. Питер, с легкостью похитивший бы невесту из Конго или с Юкатана, возникни у него такое желание, обнаружил, что похитить ее у Дарков – Пенхаллоу не так-то просто. Он не мог даже увидеться с Донной. Утопленник Джон не пускал его в дом, а ее не выпускал. Конечно, так не могло продолжаться вечно. Утопленник Джон не мог заточить Донну навеки, и со временем они с Питером вновь нашли бы друг друга. Но звезды, как казалось несчастной Донне, строили против них козни. Однажды ночью она начала чихать; на следующую ночь у нее воспалились глаза; на третью пригласили Роджера, и тот диагностировал у Донны корь.
Конечно, подхватить чахотку, или лихорадку, или грудную жабу было бы куда романтичнее. Но честный хроникер может писать только правду. Донна Дарк заболела корью и чуть не умерла от нее.
Однажды до обезумевшего Питера дошел слух, что она таки умерла. А он даже не мог увидеть ее. Когда он примчался в Роуз-Ривер, никто не ответил на его стук, двери были заперты, ставни на нижних окнах плотно закрыты. Питер подумывал встать на крыльце и кричать, пока кто-нибудь не выйдет, но побоялся, что такое волнение повредит Донне. К нему вышел Роджер и попытался успокоить.
– Донна жива. Пока что она еще очень слаба и требует тщательного ухода, но думаю, опасность миновала. Я опасался пневмонии. Не будь ослом, Питер. Иди домой и спокойно жди, пока Донна не придет в себя. Утопленник Джон не может помешать ей выйти за тебя, но, несомненно, сделает все, чтобы испортить вам жизнь.
– Роджер, ты когда-нибудь бывал влюблен? – простонал Питер. – Нет, вряд ли. Иначе ты не был бы хладнокровным, как рыба. К тому же ты бы влюбился в Донну. Не понимаю, почему все не влюблены в Донну. Ты вот понимаешь?
– Вполне, – холодно ответил Роджер.
– О, тебе, должно быть, нравятся пышки, – осклабился Питер, – как Салли Уильям И. Или совсем юные, как Гэй Пенхаллоу. Роджер, ты не знаешь, каково это – быть влюбленным. Это настоящий ад, и рай, и ужас, и блаженство. О, Роджер, почему бы тебе не влюбиться?
Роджеру никогда не грозило влюбиться в Донну Дарк. По правде говоря, она ему не особенно-то и нравилась из-за своего позерства, ведь он не понимал, что это лишь жалкая попытка заполнить пустоту в жизни. Питер ему тоже не очень нравился, но он пожалел его.
– Я передам Донне сообщение от тебя…
– Письмо…
– Нет. Она не сможет его прочесть. У нее беда с глазами…
– Послушай, Роджер. Я должен увидеться с Донной – клянусь священным бабуином! Сжалься, Роджер, проведи меня в дом тайно. Им придется открыть тебе дверь, и когда я окажусь внутри, сам дьявол не выгонит меня, пока я не увижу Донну… Эта Текла вполне способна ее убить… Вся их стая житья ей не дает… Слышал, эта дьяволица Вирджиния с ней день и ночь, настраивает ее против меня.
– Прекрати нести чушь, Питер! Только подумай, как скандал в доме подействует на Донну. Он сделает ей хуже, если не убьет. Текла, какая бы они ни была, – прекрасная сиделка, а настроить Донну против тебя невозможно – она слишком часто о тебе думает. Во время лихорадки она все бредила тобой. Видел бы ты лицо Утопленника Джона.
– Она бредила? Моя бедняжка! О, Роджер Пенхаллоу, ты ничего от меня не скрываешь? По дороге сюда я встретил Лунного Человека. Он странно посмотрел на меня. Говорят, старый чудак – ясновидец, он знает, кто вот-вот умрет. Пневмония в этой семье всегда была фатальна – от нее скончалась мать Донны. Ради всего святого, скажи правду…
– Питер Пенхаллоу, если ты сейчас же не уберешься, я дважды ударю тебя – один раз от себя, другой от Утопленника Джона. Донна поправится. Ведешь себя так, будто никто до тебя не влюблялся.
– Так и есть, – ответил Питер. – Ты ничего не знаешь о любви, Роджер. Говорят, ты был влюблен в Гэй Пенхаллоу. Лично я не позарился бы на ребенка, но будь она в моем вкусе, я бы не позволил Ноэлю Гибсону – этому портновскому манекену – отнять ее у меня. Ты трусливый щенок, Роджер, в твоих жилах нет крови.
– У меня есть здравый смысл, – сухо сказал Роджер.
– Это доказывает, что ты ничего не знаешь о любви, – с триумфом заявил Питер. – Влюбленный не может сохранять здравый смысл. Это божественное безумие, Роджер. О, Роджер, ты мне никогда не нравился, но теперь я чувствую, что не могу расстаться с тобой. Ведь через несколько минут ты увидишь Донну… о, скажи ей… скажи ей…
– Боже, дай мне терпения! – застонал Роджер. – Питер, иди сядь в мою машину и медленно досчитай до пятисот. Я передам Донне все, что хочешь, затем передам тебе ее ответ и отвезу тебя домой. Тебе небезопасно сейчас быть в одиночестве… чертов глупец, – тихо заключил доктор.
– Роджер, ты хоть понимаешь, как мужчина…
– Так, Питер, ты сейчас не мужчина, а комок нервов.
Выздоровление Донны проходило скучно и безрадостно. Как только Утопленник Джон начал подозревать, что Роджер передает сообщения от Донны Питеру и обратно, он указал ему на дверь и вызвал другого врача. Изо дня в день у ее постели маячила, будто призрак, Вирджиния. Приходили и другие ближайшие родственники – клан внутри клана, – чтобы все «обговорить». Донна молча слушала, поскольку была слишком слаба, чтобы спорить. Но никакие «разговоры» не могли ничего изменить.
– Ты никогда не любила Барри, – всхлипнула Вирджиния. – Ты любила только его военную форму.
– Я любила Барри. А теперь люблю Питера, – сказала Донна.
– «У разума тысяча глаз…»[20] – начала Вирджиния и закончила цитату.
Однако раньше она цитировала это так часто, что слова уже набили Донне оскомину.
– Свет моей любви не погас. Он разгорается заново.
– Не понимаю, – беспомощно простонала Вирджиния, – как ты можешь быть настолько ветреной, Донна. Для меня это загадка. Но мои чувства всегда были так сильны. Странно, что у тебя на туалетном столике до сих пор стоит фотография бедного Барри. Разве он не взирает на тебя с укором?
– Нет. Барри кажется мне добрым приятелем. Он как будто говорит: «Рад, что ты нашла того, кто делает тебя счастливой, если уж я теперь не могу». Вирджиния, мы были такими глупыми и как будто не в своем уме…
– Я не потерплю от тебя таких слов, – всхлипнула Вирджиния. – Я определенно в своем уме.
