до конца поправилась, – успокаивала ее тетушка Кон. – Не волнуйся, Донна. Как только к тебе вернутся силы, Питер Пенхаллоу что-нибудь придумает. Будь спокойна.
Донна посмотрела в открытое окно в июльскую ночь. Справа, над изгибом Розовой реки, висел маленький влажный новорожденный месяц. Со двора доносились звуки, словно там глушили мотор. Никто не сказал Донне, что Питер каждый вечер приезжал к воротам Утопленника Джона – где его отец повесил собаку – и издавал клаксоном всякие странные звуки, но Донна вдруг почувствовала, что он рядом. Она улыбнулась. Да, Питер обязательно что-нибудь придумает.
Глава 3
Гэй Пенхаллоу не могла потом вспомнить, когда первая слабая тень омрачила ее счастье. Она подкралась незаметно. Если смотреть прямо на тень, ее не увидишь, но поверни голову, и краем глаза заметишь, как она потихоньку приближается, приближается, готовясь к прыжку.
Поначалу все было так чудесно. Недели состояли вовсе не из обычных дней. Воскресенье полыхало огнем, понедельник сиял радугой, вторник пах духами, среда складывалась в птичью песню, пятница звенела от смеха, а суббота – Ноэль всегда приезжал вечером в субботу, даже если пропускал другие вечера, – сочетала в себе душу всех шести дней.
Но теперь… дни вновь стали просто днями.
Нэн и Ноэль так крепко сдружились. Ну, а почему бы и нет? Все-таки они станут кузенами! И все же порой Гэй чувствовала себя лишней, когда они щебетали так, что ей за ними не угнаться. Гэй не знала современных словечек. В их речи было столько таинственных фразочек и понятий – или, может, Нэн так это представляла. Нэн прекрасно разбиралась в таких вещах – умела привлечь и удержать внимание любого существа мужского пола, неважно, из какой он компании. Для Нэн не существовало преград. Она просто не обращала на них внимания. Ноэль и Гэй не могли не брать ее с собой, по крайней мере Гэй не могла, а Ноэль, казалось, не хотел. Нэн постоянно намекала, что ей не с кем погулять, что она здесь для всех чужая. По мнению Гэй, бросить ее было бы коварством. Но все чаще Гэй начинало казаться, что бросили как раз ее саму. Но придраться тут было не к чему – трудно было облечь ее ощущения в слова или даже мысли. Нельзя же рассчитывать, что Ноэль будет обращать внимание только на нее. Но она с тоской думала о тех прежних безмятежных днях, когда Нэн не было в Индиан-Спринг.
А потом наступил тот ужасный день, когда она услышала, как Нэн и Ноэль подшучивают друг над другом по телефону. Гэй не собиралась подслушивать. Она взяла трубку, чтобы проверить, не занята ли линия, и услышала голос Ноэля. С кем он говорил? С Нэн! Гэй стояла и слушала – Гэй, которую с детства приучили, что подслушивать по телефону некрасиво. Она не сразу поняла, что подслушивает. Поняла лишь, что Нэн и Ноэль ведут веселую, почти интимную беседу. И что с того? В конце концов, что в этом такого? Они не сказали ничего, что следовало бы скрывать от окружающих. Но был в их разговоре намек на интимность, на что-то, куда другим не было доступа. Ведь Ноэль говорил с Нэн так, как должен говорить только с ней.
Когда Гэй повесила трубку, после того как Нэн послала по телефону дерзкий поцелуй, она почувствовала себя потерянной. Ее бросило в дрожь. Она впервые ощутила укол горькой ревности. Впервые ей пришло в голову, что, возможно, она не будет счастлива всю жизнь. Но тем вечером Ноэль был, как всегда, мил и нежен с нею, и Гэй посмеялась над собой перед сном. Какая же она дурочка, завелась без причины. Нэн всегда себя так вела. Даже тот поцелуй! Нэн наверняка хотела бы рассорить Гэй и Ноэля. Это для нее тоже в порядке вещей. Но у нее ничего не выйдет.
Две недели спустя Гэй уже не была так уверена. В тот вечер должен был приехать Ноэль. Утром Гэй проснулась в предвкушении счастливого дня. Ее голова покоилась в теплом озере солнечного света, разлитого на подушке. Она лежа потянулась, словно ленивая золотистая кошка, и вдохнула нежный аромат гелиотропов, доносившийся из сада внизу. Сегодня приедет Ноэль. Он написал об этом во вчерашнем письме. Перед ней целый прекрасный день. Может, они поедут кататься по извилистой дороге. Или прогуляются по берегу? А может, просто постоят у калитки под елями и поговорят о себе. Нэн с ними не будет – она уехала навестить друзей в Саммерсайде, – а значит, Ноэль будет целиком принадлежать ей. В последнее время это случалось редко. Либо Нэн была в Мэйвуде, либо Ноэль предлагал поехать куда-нибудь и забрать ее по пути. Бедная девочка так одинока. Индиан-Спринг – слишком тихое местечко для девушки, привыкшей к жизни в большом городе.
Весь день Гэй провела в счастливом ожидании. Несколько недель назад каждый день был таким, и она еще не до конца поняла, как все изменилось. В сумерках она наряжалась специально для Ноэля. Хотела надеть для него новое платье. Такое красивое платье! С вуалью нежно-голубого оттенка поверх шелка цвета слоновой кости. Она думала о том, понравится ли оно Ноэлю, заметит ли он, как голубой подчеркивает топазовые оттенки ее волос и глаз и кремовую белизну ее тонкой шеи. Как приятно быть красивой для Ноэля. Словно таинство. Расчесывать волосы, пока они не засияют… уронить каплю духов на ложбинку на шее… отполировать ногти так, чтобы они блестели подобно розовым жемчужинам… надеть на шею крошечные золотые бусы – последний подарок Ноэля.
– В каждой бусинке таится поцелуй, – прошептал он. – Это четки, символизирующие нашу любовь, дорогая.
А потом посмотреть на свое отражение и представить, что она кажется ему прелестной и обворожительной. Знать, что она увидит, как заискрятся его глаза при виде нее.
Ах, Гэй жалела невзрачных девушек. Разве могли они угодить своим возлюбленным? Она жалела Донну Дарк, которой вообще запретили видеться с возлюбленным – хотя как можно было влюбиться в этого странного, дикого бродягу Питера Пенхаллоу? Она жалела Джослин, с которой так ужасно обошелся ее жених, и дочь Уильяма И. Салли, помолвленную с некрасивым, невзрачным, маленьким человеком, и Мерси Пенхаллоу, у которой вообще никогда не было поклонника, и Полин Дарк, безнадежно влюбленную в Хью, и Наоми Дарк, чья доля хуже вдовьей, и даже несчастную дурочку Вирджинию Пауэлл, такую верную, но такую утомительную. Иными словами, Гэй жалела почти всех знакомых ей существ женского пола. И жалела
