она тогда рыдала и как смеялась Нэн.
А в другой раз Нэн принесла чудесную большую плитку шоколада, которую дал ей дядя Пиппин. Тогда плитки шоколада были в новинку.
– Прошу, дай откусить кусочек – всего один, – взмолилась Гэй. Она обожала плитки шоколада.
Нэн рассмеялась и сказала:
– Может, оставлю тебе последний.
Она села и стала есть на глазах у Гэй, медленно, вдумчиво, кусочек за кусочком. Наконец остался всего один сочный аппетитный квадратик, с большим бразильским орехом, окутанным чудесной белоснежной начинкой. А Нэн рассмеялась, сунула его в рот и снова расхохоталась над слезами, выступившими на глазах у Гэй.
– Тебя так легко довести до слез, Гэй, что для меня в этом нет никакого удовольствия, – сказала она.
День, когда Нэн вырвала у Гэй новый бант для волос, потому что он был новее и объемнее, чем у нее, и порезала его ножницами. Миссис Альфеус высекла Нэн за это, но бант уже было не вернуть, и Гэй пришлось надеть старый, поношенный.
А однажды, когда Гэй пела на миссионерском концерте в церкви, Нэн испортила ее выступление, вдруг указав пальцем ей под ноги и крикнув: «Мышь!», чем довела Гэй до истерики.
О, таких воспоминаний были десятки. Нэн всегда была такой – ловкой, самовлюбленной и жестокой, как маленькая тигрица. Отбирала все, что хотела, не заботясь о чувствах других. Но Гэй никогда не верила, что ей удастся отнять Ноэля.
Гэй не просто так принадлежала к клану Дарков – Пенхаллоу. Она не вернулась на веранду. Она прошла в дом через террасу и поднялась в свою комнату, хотя ей казалось, что каждым шагом она наступает на собственное сердце. В комнате она осмотрела себя в зеркало. Юное лицо как будто состарилось за час. Щеки пылали, но глаза были ей незнакомы. Никогда прежде из зеркала на нее не смотрели такие глаза. Она задрожала от холода, злости, болезненной тоски, от неверия. Затем гневно потушила лампу и рухнула лицом вниз на кровать. Тень наконец настигла ее. Прошлой ночью она уснула от рыданий, но все же уснула. Теперь же впервые она совсем не могла спать от боли.
Глава 4
Ссора и расставание Сэмов произвели в клане сенсацию и на какое-то время вытеснили из разговоров такие темы, как кувшин тети Бекки, помолвка Гэй Пенхаллоу и буйный гнев Утопленника Джона из-за Донны с Питером. Многие думали, что это долго не продлится. Однако миновало лето, а примирения не последовало, и народ перестал его ждать. Та ветвь Дарков всегда отличалась упрямством. Ни один из Сэмов даже не пытался сдерживаться при упоминании своих претензий друг к другу. Случись им встретиться, как иногда бывало, они грозно глядели друг на друга и молча расходились. Но каждый постоянно брал в плен соседей и родичей, чтобы рассказать свое видение истории.
– Слыхал я, он всем говорит, будто я пнул собаку в брюшину, – фыркал Маленький Сэм. – Что это вообще такое, брюшина?
– Живот, – коротко объяснил Стэнтон Гранди.
– Ну надо же. Так и знал, что он врет. Я никогда не пинал собаку в живот. Разок подтолкнул в ребра носком сапога, вот и все, и, между прочим, не без должной на то причины. Говорит, я заманил к себе его кошку. На кой мне сдалась его старая облезлая кошка? Вечно тащит в дом дохлых крыс и оставляет где ни попадя. А ночами упорно спит на моей брюшине. Если б он хорошо ее кормил, она бы от него не ушла. Но я не стану выгонять несчастную, замученную животину из дома. Слыхал, он болтает про луну и довольных коров. От луны одна польза – погоду предсказывать, а что до коров – довольные они или недовольные, все равно. Но я рад, что он счастлив. Я тоже. Теперь могу петь сколько душе угодно, не выслушивая ядовитых замечаний вроде: «Неплохой голос для жующего репу» или «Послушайте могил прискорбный звук!»[21] и прочие подобные пакости. Мне годами приходилось это терпеть. Но разве я поднимал гвалт? А то, что он полночи голосил этот свой старый эпос и при этом хихикал, гоготал, кудахтал, клокотал и бормотал? Вряд ли вы когда-либо слышали такие безбожные вопли, какие умеет издавать этот бедолага. Он называет это «декламацией». Меня как будто прокручивали через мясорубку! И разве я возражал, когда он по любому поводу со мной спорил? Нет, это придавало жизни вкус. Разве я был против того, что он фундаменталист? Нет, я уважал его принципы. Разве я спорил, когда по воскресеньям он вставал ни свет ни заря и начинал молиться? Нет. Кое-кто назвал бы его молитвы непочтительными – он разговаривает с Богом так же, как со мной или с вами. Я не против непочтительности, но что мне не нравилось, так это его привычка прерывать молитву на середине, чтобы выбранить Сатану. Но разве я его за это ругал? Нет, я не обращал внимания, но стоило мне принести домой такую красивую статуэтку, как Аврора, и нате вам, Большой Сэм вскакивает и закатывает дикую истерику. Лучше уж Аврора, чем он, так ему и передай. Во-первых, на нее приятнее смотреть, во-вторых, она не пробирается в кладовку без моего ведома и не лопает закуски, которые я приберег для себя. Я ничего лишнего об этом деле не сказал, это все Большой Сэм языком чешет, но когда-нибудь, Гранди, я много чего порасскажу.
– Говорят, Маленький Сэм, этот осел несчастный, все свободное время воображает, будто осыпает цветами мою могилу, – сказал Большой Сэм мистеру Трэкли. – А еще он якобы насмехался над моими молитвами. Хотите верьте, хотите нет, он однажды имел наглость потребовать, чтобы я молился побыстрее, поскольку это мешает ему спать по утрам. Стал ли я молиться быстрее? Как бы не так! Раза в два медленнее! Чего я только не натерпелся от этого человека! Его пес чуть не сжевал мою облигацию победы, но разве ж я жаловался? Видит Бог, нет. Но когда моя кошка родила котят на его простыне, он рвал и метал. Кстати, слышал, кошка опять окотилась. Маленький Сэм мог бы прислать мне котеночка. Говорят, их трое. А у меня никакой компании, кроме пары уток, что я купил у Питера Готье. С ними хорошо, но когда знаешь, что однажды их придется съесть, это немного портит настроение. Разъясните-ка мне, мистер Трэкли, отчего Иаков вопил и рыдал, когда поцеловал Рахиль?[22]
Мистер Трэкли то ли не знал, то ли держал свои соображения
