маргаритки, серебристой пеной покрывавшие прибрежные луга, он счел бы это такой же глупостью, как бессвязная болтовня Вирджинии.
Некоторое время Донна ждала, наслаждаясь ночью. Появись Питер, пока она была в таком настроении, все сложилось бы хорошо. Но вот она начала дрожать в темноте на пронизывающем сентябрьском ветру. Деревья зловеще перешептывались у нее над головой. Во фруктовом саду слышались странные шорохи, гуляли странные тени. Пес Уильяма И. обменивался мнением с псом Адама Дарка на том берегу реки. Из ниоткуда раздался рев и исчез в никуда – мимо проехал автомобиль. Донна отпрянула под сень елей. Ее заметили? О, почему же не едет Питер? Она когда-нибудь согреется? Она умрет от холода. Надо было надеть пальто потеплее. Она заболела летом и не заметила, что лето прошло и наступила осень. Смелость и воодушевление отступали по мере того, как она замерзала. Наверняка уже одиннадцать. Он ведь сказал в одиннадцать. Неужели ему настолько все равно, что он даже не смог прибыть вовремя и не вынуждать ее полночи ждать на холоде? Она все ждала и ждала… Донна знала, как тянется время, когда чего-то ждешь. И тем не менее… сейчас уже, наверное, ближе к двенадцати, чем к одиннадцати. Если он сию минуту не приедет, она вернется в постель – и пусть Питер Пенхаллоу только попробует еще раз предложить ей сбежать с ним!
Наконец она увидела его фары, и все изменилось. По западной тропе ехала его машина, принося с собой ее судьбу. Если Текла проснется, то увидит огни из своего окна. Господи, только бы она не проснулась!
Питер восторженно поймал ее в объятия.
– Черт возьми, как же мне не везло! Две проколотые шины и какая-то беда с карбюратором. Боялся, ты уже ушла или вообще не сумела выйти. Но теперь все хорошо. У нас полно времени. Я учел задержки. Слушай, план таков: поедем на машине в Борден и сядем на корабль. Заедем в дом пастора в Кертланде, там нас обвенчает Чарли Блэкфорд. Я давно получил разрешение. Чарли – славный парень, я его хорошо знаю. Он нас быстренько обвенчает, без всяких церемоний. Дальше переберемся на материк и, оп-ля, едем до Нью-Йорка на своей машине, а оттуда – в Южную Америку. Звезда души моей, любишь ли ты меня как раньше? Боже, я готов съесть тебя. Я умираю от голода. Ты прекрасна, как свет луны. Донна… Донна…
– Питер, ты меня задушишь, – сдавленно прошептала Донна. – Подожди… подожди… давай уедем. Я так боюсь, что выйдет отец. Ох, кажется, я уже лет сто здесь стою.
– Не беспокойся. Теперь, когда я вытащил тебя из этого дома, я быстренько разберусь с ним. Донна, если бы ты знала, что я пережил…
– Питер, перестань! Давай уедем.
Питер помрачнел и отпустил ее. Что-то Донна холодновата после столь мучительной разлуки. Как будто ей жалко для него нескольких поцелуев. Он не понимал, как она замерзла, как напугана, каким бесконечным казалось ей ожидание.
– Надо подождать пару минут, прежде чем ехать. Когда я проезжал мимо дома твоей тетки Юдоры, молодая Юдора прощалась во дворе с Маком Пенхаллоу. Придется подождать, пока он не уйдет. Дорогая, ты дрожишь. Садись в машину. Там тепло. Спрячься от этого чудовищного ветра.
– Погаси фары… Если Текла увидит огни… Ох, Питер, ужасно вот так бежать. Мы никогда так не поступали.
– Если жалеешь, еще не поздно, – изменившимся, мрачным голосом сказал Питер.
– Не говори глупостей, Питер. – Донне по-прежнему было холодно и страшно, и после всего пережитого у нее совсем сдали нервы. Она считала, Питер мог бы проявить чуть больше заботы. Он как будто специально вел себя ужасно. – Конечно, я не жалею. Я лишь жалею, что все происходит именно так. Так… так украдкой.
– Что ж, – сказал Питер, тоже кое-что переживший, особенно с этими проклятыми шинами. Ему еще многое предстояло узнать о женщинах. – Что ты предлагаешь?
– Питер, ты ужасен! Конечно, я знаю, что у нас нет выбора…
– Нет выбора… Значит, так ты на это смотришь?
Питер вдруг показался Донне незнакомцем.
– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не могу выбирать слова, когда вся продрогла. И это не все…
– Так я и думал, – сказал Питер.
– Ты тоже говоришь странные вещи… ах, я слышала…
– Очевидно. И наслушалась.
– Ну, я же не глухая. Ты сказал тетушке Но… ты позволил поймать себя, потому что устал бегать.
– Во имя всех святых, женщина, я так сказал, только чтобы заткнуть тетушку Но. Или надо было признаться старой сплетнице, что я от тебя без ума?
Донна вообще не верила, что он это говорил. Теперь она едва ли не возненавидела его за то, что он сказал подобное кому-то из ее клана.
– Можно подумать, я за тобой бегала… Правильно говорили мне друзья – я дура.
Донна не знала, как близок он был к тому, чтобы оттаскать ее за уши. Но Питер сложил руки на груди и мрачно уставился перед собой. Какой смысл в этом разговоре? Этот влюбленный идиот Мак когда-нибудь перестанет прощаться и наконец уедет? Как только они окажутся на пустой дороге на скорости пятьдесят миль в час, к Донне вернется разум.
– Все решат, что я так торопилась бежать… Денди Дарк точно не отдаст кувшин мне… Тетя Бекки всегда считала тайные браки вульгарными…
Испанская кровь внезапно напомнила о себе… или темперамент Пенхаллоу.
– Если ты получишь этот мерзкий кувшин, – процедил сквозь зубы Питер, – я разобью его на сорок тысяч кусков.
Все было кончено. Если бы не кувшин, эта внезапная буря в стакане, возможно, утихла бы без последствий, тем более что старый «Форд» Мака Пенхаллоу наконец-то загрохотал по дороге. Донна открыла дверцу машины и выскочила. Ее глаза сверкали в бледном звездном свете.
– Питер Пенхаллоу… я заслуживаю это… но…
– Ты заслуживаешь, чтобы тебя взгрели как следует, – сказал Питер.
Донна никогда в жизни не ругалась. Но не зря же она дочь Утопленника Джона.
– Иди к черту! – прошипела она.
И тут Питер совершил тот единственный грех, который не может простить женщина. Он воспринял ее слова буквально.
– Хорошо, – сказал он и… ушел.
Донна подняла саквояж, лежавший там, где она изначально поставила его, и зашагала назад по саду в дом. Заперла дверь и положила ключ в синюю вазу. Утопленник Джон по-прежнему храпел, как и старик Джонас. Она вернулась в спальню и легла в постель. Ей больше не было холодно, она вся пылала от праведного гнева. Ну и побег! Подумать только, она едва не бежала
