Когда сообразили федералы, какая удача в руки рвется, спешно начали готовить завершающий удар. Многие наши подразделения в боевой горячке вклинились в расположение противника, образовав своего рода слоеный пирог. Надо было вывести их оттуда. А навстречу уже пошли из «Северного» колонны техники. Те самые, что стояли там в полной готовности, как на параде. «Грады», «Ураганы», САУ… Одного залпа всей этой мощи сумасшедшей хватило бы, чтобы испепелить, пустить по ветру и самого Дудаева, и штаб его, и всех бойцов отборных, фанатично преданных.
Но не только федералы готовились. Пока рядовые боевики окапывались, позиции свои укрепляли да на помощь тех, что остались за кольцом-удавкой, надеялись, их вожди другую помощь ждали. И дождались. За считанные часы до удара, который должен был сломать хребтину этой войне, пришла команда сверху — из самого кремлевского поднебесья: «Боевые действия остановить, огонь прекратить! Будут вестись переговоры».
И на виду у измученных, израненных, еще сегодня прощавшихся с новыми убитыми товарищами бойцов, разрывая их души, сердца и веру, стали выходить из окружения колонны боевиков под развернутыми волчьими флагами…
У командира полка, когда он об этом рассказывал, аж голос осекся. С минуту отдышаться мужик не мог, глаза жмуря, чтоб набежавших слез не показать. И кулачище свой так стиснул, что карандаш между пальцами чуть ли не в труху рассыпался.
Так что же это за война такая получается?
Но, думай — не думай, верь — не верь, а дела наши повседневные… Куда от них денешься? Пока транспорт в руках, надо основной блокпост навестить: забросить свежую смену, водичку заменить, запас продуктов пополнить.
Умные люди учатся на чужих ошибках. Не пропустил Змей мимо ушей рассказы бывалых братишек, как во время январского штурма бойцы, попавшие в окружение или запертые на блоках, от жажды и голода таяли. Как здоровых и крепких парней, получивших пустяковые раны, но лишенных элементарных средств для их обработки, пожирала гангрена. Поэтому, приняв немудреное хозяйство блока, Мамочка первым делом закупил на рынке и установил в самых надежных местах два сорокалитровых бака, водичка в которых регулярно менялась. В крайней ситуации дней на десять должно было хватить. Неприкосновенный запас продуктов, ревниво оберегаемый и регулярно проверяемый старшиной, тоже позволял продержаться не один день. С боеприпасами поначалу напряг был. Но все что можно, на блок стянули. Что не удавалось в ГУОШе выцыганить, выпрашивали у военных, благо колонны через блокпост одна за одной шли. Не забыл Мамочка и свои обязанности санинструктора. Дома еще, после тщательных консультаций с докторами, собрал для отряда капитальную аптечку. В ящике из-под гранат лежал набор перевязочных материалов и медикаментов, с подробной рукописной инструкцией, что делать при тех или иных ранениях. Что же касается проблем попроще, то и способы их решения оформлены были незатейливо. Сверху на всей груде лекарств лежал пакетик фталазола с надписью: «Для дристунов». Дело житейское: водичка непривычная, из щелочных источников, и пища — не домашние разносолы. (Но, кстати, так и пролежал пакетик нетронутым до конца командировки. То ли профилактические меры сработали. То ли умели бойцы проявить стойкость и терпение, чтобы не трогать НЗ и лишь потом, на базе, в интимной беседе с работниками медпункта разрешить все проблемы…)
Пока командир на блоке с офицерами стратегические вопросы обсуждал, Мамочка проверил все хозяйство, поругался слегка с Пионером по поводу каких-то разбросанных банок и, довольный результатами инспекции, пошел на дорогу потрепаться с досмотровой группой. Но те уже были заняты другим разговором. Таким, что старшина, быстро сориентировавшись в происходящем, немедленно схватился за рацию:
— Командир, тут на досмотре, по-моему, митинг начинается…
Змей, в сопровождении резерва, почти бегом выскочил к дороге.
В окружении случайных прохожих и быстро прибывающих с каждой новой машиной местных водителей и пассажиров стояли бойцы досмотровой группы и женщина-чеченка, на вид лет тридцати. Одетая во все черное, с ожесточенным лицом и безумно блестящими глазами, она остервенело кричала в лицо Кенту — старшему группы:
— Вы — убийцы! Что вам здесь нужно? Еще не всех убили? Так убей меня!
Обстановка накалялась. Истеричные слова, разлетаясь, как искры, попадали прямо в сердца обступивших омоновцев людей.
Может быть, кто-то из них раньше руководствовался популярным в дудаевской Чечне лозунгом: «Не покупай у Саши и Маши — все равно будет наше». Кто-то, опьяненный живущим во многих чеченцах и в последние годы просто взбесившимся чувством собственного превосходства, орал в обреченно согнутые спины своих бывших соседей: «Убирайтесь отсюда, оккупанты!» Кто-то насильничал над беззащитными женщинами. А кое-кто и обагрил свои руки чужой кровью, упиваясь безнаказанностью и торопясь награбить как можно больше, пока не пришла расплата.
Были и другие. Те, кто удерживал родственников и земляков от подлых поступков словами простой человеческой укоризны. Кто прятал у себя знакомых, друзей и соседей во время антирусских погромов. Кто в начале войны вместе со своими семьями целыми подъездами вывозил из города в более безопасные родовые села семьи русских, армян, евреев.
Но было у этих разных людей и нечто общее, что объединяло их, что сделало одинаково восприимчивыми к яростному крику женщины в черном, заставляя каменеть их лица и распаляться сердца. Им было глубоко наплевать на те соображения, что заставили одних политиков превратить их родину в бандитский притон, а других — двинуть на землю Чечни слепую и беспощадную военную махину. Но почти все они пережили ужас бомбежек и артобстрелов, видели, как горит и превращается в прах родной город. Многие потеряли в этой бессмысленной бойне родных и близких. Под неистовые причитания черной чеченки оживали в их душах образы тех, кого унесла эта проклятая война, снова вспыхивала боль утрат, и вновь ядовитым дурманом кружила головы мучительная жажда мести.
С каждой секундой ситуация накалялась все больше. Медлить было нельзя, но и применять силу, ломать установившиеся нормальные отношения с местными не хотелось. Помощь пришла с неожиданной стороны. В последнее время на посту вместе с омоновцами стояли чеченские гаишники. Нормальные мужики. На дружбу не напрашивались, но держались вполне доброжелательно, внимательно присматриваясь к тому, как ведут себя омоновцы. Бойцы платили им тем же: брататься не лезли, но и в дела их гаишные не вмешивались. И местных старались без особой нужды не напрягать. Змей в первый же день после серьезного и очень полезного разговора с Турчаниновым конкретно предупредил:
— За хамство и оскорбительные выходки буду наказывать. Кто не поймет — буду отстранять от службы. Новых врагов плодить ни к чему. Их тут и так хватает.
Вот и созрели плоды человечности, посеянной на пропитанной ожесточением земле. Старший из гаишников, пожилой старшина, подошел к Змею:
— Он неправильно делает, командир. Он машину досматривал. Мадина ему что-то сказала, а он спорить стал. Зачем на женщину внимание обращать?… Да и что с ней спорить? У нее на глазах снаряд в ее дом попал.
— Кого потеряла?
— Своих стариков и детей. Четверо у нее было. А муж перед самой войной умер. Что ей теперь объяснишь… Вы бойцов своих уберите. Мы с ней сами поговорим.
Змей молча прошел сквозь расступившееся кольцо людей. Кент, увидев командира, развернулся к нему:
— Змей, тут…
— А ну-ка отойдем в сторонку… Ты мне скажи: как твоя должность называется?
— Змей, да я…
— Ты у нас не замполит, часом? Политбеседы проводишь? Ну и как успехи? Еще не весь город собрал?
— А что мне — молчать, когда?…
— Я тебе потом все объясню. И чем ты на досмотре заниматься должен, и как на замечания командира реагировать. А пока иди и займись своим прямым делом. Досмотровая группа — приступить к работе! Резерв, вернуться на блок! Водители, пройдите к машинам, сейчас вас пропустят.
