связи и особым, сербовским чутьем, которому доверял, – угрозу. Жена любит говорить про «рептильный ум», тот ум рептилии, который сохранился на дне сознания или подсознания – Фрейд его знает, в чем разница – и который просыпается, востребуется при приближении настоящей неосознанной опасности. «В тебе снова ожил рептильный ум», – могла сказать его супруга, когда он просил ее не возвращаться с вернисажа на «Заводе» через площадь Курского вокзала, а заказать такси к галерее. «Мы с девочками хотим пройтись. И мы не боимся твоих бомжей, если уже они есть в нашем богатом государстве». Дедушка у нее был очень большим советским партийным работником, а папа – экономист, доктор наук… Жена утверждает, что рептильный ум прячется и дремлет в мозжечке, как крокодил в глуби Амазонки. Да хоть в заднице, точнее, в спинном мозге копчика… Если бы не его рептильный мозг, однажды его красивую и шибко умную либералочку и ее подружек раздели бы, как миленьких, вокзальные бомжи. В переносном и, не дай бог, в прямом смысле. Хорошо, чуйка сработала, и он с полтренировки помчался ее встретить. Еле успел…
Подполковник долго раздумывал, докладывать ли начальству о новом опасном техническом инструменте, о ВПН, о каких-то формах расшивки, о мемах, призванных смутить русские мозги, или надежнее доложить, так сказать, в общем плане, как поступают его более осторожные коллеги. Коллеги после тех нагоняев, которые обрушились на разведку после неудач первого месяца в Харькове и под Киевом уже дуют на холодное. А еще недавно ходили гоголем… Все-таки Сербов решился и доложил. Опыт подсказывал ему, что в сообщении агента про «партизанский ВПН» прячется что-то действительно важное и новое. Англичане, американцы сейчас ловки на всякие опасные стартапы, а украинцы с их подвижными неусидчивыми мозгами – и подавно. Они более гибкие во всяких информационных гадостях, чем русские. Они – ртуть, а здесь, в Москве, нужно каждую запятую в ста кабинетах заверить, и в девяноста девяти из них никому ничего не нужно. Но, рассудил Аркадий, если есть один, где могут понять, заверить и поддержать, то стоит рискнуть.
В кабинете начальника Сербову повезло, его обитатель доклад Сербова выслушал вполуха. Он пребывал в своих мыслях и, видимо, оценив не суть, а гладкость речи подчиненного, санкционировал его выступление на совещании: «Складно говорите, подполковник. Не то, что некоторые. Давайте, Сербов, не подведите там»… И вот подполковник Сербов изложил на совещании свои соображения о том, как Кальтенберг и его люди готовят «горизонтальную сеть» врагов-подрывников по всей России, а также о том, как группа некоего Крамаря на грант фонда Эберта создала специальное средство конспиративной связи для так называемых бригад, которым надлежит составить огромную горизонтальную сеть, не имеющую видных лидеров. Лидеров всегда легче выявить и посадить или урезонить как-то иначе. А тут вместо них появились незаметные бригадиры. Принцип конспиративных ячеек. Сигналы по сети передаются через особую систему ВПН, наделенную свойством гибкости и изменчивости – она постоянно меняет коды, а эти коды разные для разных бригад. Коды раздаются бригадирам индивидуально, и они фактически получают в руки локальный мессенджер, воки-токи для контактов внутри бригад, так что общаться они смогут почти незаметно для Роскомнадзора. А теперь вопрос: зачем им общаться? В чем цель общения? Одни бригады будут воевать за деимпериализацию Бурятии и Дагестана, другие, «мирные дети» в Воронеже и в Новосибирске – за мир и против агрессии, третьи, «антифашисты» Новой Москвы и Петербурга – за свободу от «рашизма», четвертые – где-то на Кубани – за вольницу казацкую, как на Украине. Это и есть формы протестной расшивки. Но и те, и другие, и третьи, и четвертые, а также пятые и десятые будут в состоянии по всей России в один момент парализовать железнодорожное сообщение – конечно, по команде из некоего центра. А где центр? Группа Сербова сумела идентифицировать Крамаря и выявить его связи не только с Кальтенбергом, но с БНД и с канадской разведкой. Это дало подполковнику пусть шаткую, но все-таки почву под ногами – его высокопоставленные аудиторы услышали знакомые названия и привычные слова: БНД, выявлены связи… Про мемы и тем более про Укра с Нюрнбергом Сербов упоминать не стал. Лучше синичка в руке, чем пинок под зад… Начальники изображали строгий вид, но слушали и что-то записывали в единообразные блокноты единообразными ручками. Сербов тоже изображал строгий вид, он даже надел очки с простыми стеклами, которые держал для таких случаев. Очки отчасти скрывали цепкость широко расставленных глаз и скрадывали величину тонкого, хищного носа, который был повинен в том, что Сербова нет-нет, а принимали то за азербайджанца, то за еврея, хотя фамилия могла бы навести на мысль о происхождении его предка… Итак, очки, доклад, генералы. Генералы остались докладом довольны…
Топорков, выдержав паузу, выкурив сигарету, повторил предложение сходить в знаменитую пельменную. «Чего-то ты не договорил, Аркаша. А ведь ты очки пристраиваешь на лице по особым случаям. Некоторым окуляры – для придания вида недостающего ума, у тебя обычно наоборот. Признавайся, что утаил от наших фельдмаршалов?»
Сербов про себя чертыхнулся на прозорливого коллегу и согласился пройти с приятелем до пельменной. Топорков взял его могучей лапой под локоть, так что одно плечо задралось вверх, и они двинулись. «Пусть наружка сломает голову, кто из нас кого ведет», – пошутил крупный человек. По пути Сербову приходили в голову всякие глупости – как бы он освобождался от такого силового захвата, как бы ударом в шею справлялся с этой гориллой. А еще ему подумалось о гордости. Гордость – это вопрос идеологии. А идеология – это схема конструкции. Система, или, упрощая, государство, сейчас поставлено под тяжелейший пресс внешней нагрузки, и в ней заново измеряются напряжения, проверяются его сочленения на каверны и трещинки, на прочность – это где металл или камень, а где и на гибкость, а где и на способность пропускать воздух, то есть дышать. Пластик или дерево? Но вот тут нюансик вырисовывается между ним, Аркадием Сербовым, и Топорковым. Он – человек системы, часть ее конструкции, ее идеологии. Поэтому он не в бизнесе, хотя мог бы… Топорков – это тоже система. Да еще с какими маховиками система. Но их с Сербовым системы – разные. Внутри самой системы – разные системы. Это хорошо, когда в отряде люди разные. Хороший командир каждому найдет свое место, и плохой стрелок выйдет хорошим радистом. А когда сами идеологии разные? Грохнуть Кальтенберга? В глазах Сербова – это слабость конструкции, а не ее сила. И не дай бог
