и пахнут сырами, – он хотел причинить Анне Павловне боль. С удовольствием видел, как задрожал у неё подбородок, и в глазах синева стала мокрой.
– Лёнечка, какой ужас!
Ушац видел, что проткнул Анне Павловне кожу, ей больно, и хотелось сделать больнее, вогнать иглу глубже.
– Посмотри, как ты одеваешься! Как продавщица в сельском магазине. Безвкуснее тебя только огородное чучело!
– Боже, тебе нравился мой жакет. Он французский! – Анна Павловна стала оглаживать на себе жакет, стараясь натянуть его на полную грудь. Её лицо утратило жемчужное свечение, почернело. Щеки оплыли, как пластилин. Она страдала. Ушац наслаждался её страданием. Она не вставала, не убегала. Она любила его, сносила оскорбления. Это раззадорило Ушаца.
– Ты тупая. С тобой не о чем говорить. Только о ценах на меховые изделия. Когда ты открываешь рот в компании моих друзей, мне хочется спрятаться от стыда! Примитивная тупая мещанка!
– За что ты так, Лёнечка! Я люблю тебя, рискую жизнью. Если узнают, что я делаю для тебя, меня посадят в тюрьму, может, убьют!
– Я бы сам тебя убил, когда смотрю, как ты жуёшь, слышу твоё чавканье, нюхаю твой кислый запах. Когда ты уходишь от меня, я спешно меняю белье. Оно пахнет псиной.
– Ведь ты так не думаешь? Ты разыгрываешь спектакль? Если так, я тебе подыграю. Да, я уродина, я неряха, тупица, дура. От меня пахнет псиной. Но я люблю тебя, как собака!
– Ты хуже собаки. Ты приставлена ко мне, следишь за мной, предаёшь меня. Ты полицейская ищейка!
– Я та, что любит тебя! Готова жизнь за тебя отдать! На всё, на всё готова!
– Действительно на всё? – Ушац встрепенулся.
– На всё, на всё! – Анна Павловна умоляла Ушица, цепляясь за последнюю надежду удержать его. Ушац чувствовал весёлое злое вдохновение. Рождался увлекательный спектакль. «Эстетика магического конструктивизма» требовала воплощения.
– Ты действительно сделаешь, о чём тебя попрошу? Совершишь подвиг во имя нашей любви?
– Всё сделаю, Лёнечка! – Ушац жонглерским жестом перехватил пробегавшего официанта.
– Что желаете?
– Принесите рыбу.
– Стейк? На гриле? На пару?
– Прежде, чем я решу, принесите сырого сибаса. Хочу посмотреть.
– Сделаем.
Официант ускользнул. Анна Павловна платочком утирала слёзы, смотрела в зеркальце на своё несвежее, со множеством пор, лицо. Господин за соседним столиком неуёмно хохотал. Дама, похожая на борзую, улыбалась длинным собачьим ртом.
Появился официант. Нёс деревянную доску. На доске в крошках льда лежал длинный сибас с лиловым отливом, жёлтым глазом и красными жабрами.
– Отлично, – Ушац рассматривал рыбину. – Оставьте, я полюбуюсь.
Официант исчез. Крупицы льда таяли, мерцали. Рыбу окружало сверкание. Казалось, она явилась прямо из моря, из рыбацкого челна. Пахла молокой, водорослями.
– Лёнечка, я не хочу рыбу, – всхлипывала Анна Павловна. – Мы уже наелись. Поедем к тебе.
– Ты сказала, что совершишь подвиг во имя нашей любви.
– Да, совершу, – Анна Павловна отирала хлюпающий нос.
– Возьми эту рыбу за хвост, подойти к соседнему столику и плюхни рыбиной по морде этого жирного борова.
– Что ты, Лёнечка, разве можно?
– Ты сделаешь это, и мы поедем ко мне. Иначе я встану, и мы больше не увидимся.
Анна Павловна со страхом смотрела на Ушаца, на рыбу, на хохочущего господина. И снова на рыбу, на Ушаца.
– Ну, курочка моя драгоценная, возьми рыбку, залепи по роже поросёночку!
Анна Павловна шатко поднялась, дёрнула локтями, стараясь отодвинуть рукава. Взяла рыбу за хвост. Рыба выскальзывала. Анне Павловне не сразу удалось оторвать её от доски. Держа перед собой рыбину вниз головой, с несчастным лицом, как лунатик, она пошла к соседнему столику. Господин увидел её и продолжал смеяться. Анна Павловна размахнулась и шлёпнула господина тяжелым сибасом, залепила ему лицо. Рыба упала на грудь господину. Анна Павловна, хромая на высоких каблуках, побежала. Ушац бросил на стол деньги, подхватил Анну Павловну и повлёк к выходу. Слышал, как ревёт господин, сбрасывая с груди мокрого сибаса.
В такси Ушац принюхивался к Анне Павловне, улавливал запах рыбы.
– Ты у меня морская царевна, – обнимал он её, весело вспоминая, как толстый господин борется с сибасом. – Это напоминало рассказ Хемингуэя «Старик и море».
Он отвёз Анну Павловну и вернулся домой. Дома подошёл к орхидее и поцеловал розовые цветы, пробежал губами по хрупкому стеблю, нежно огладил глянцевитый лист. «Ирина, любовь моя!» – цветок провожал его в опасное странствие. Цветок был баронессой, прекрасной возлюбленной. Цветок будет молиться о нём, ждать его из кавказских ущелий, примет, покрытого ранами, увенчанного наградами. Они встретятся на балу, он станет с ней танцевать среди белых колонн. Его раненая рука на чёрной перевязи будет прекрасно смотреться рядом с её голубыми шелками.
Саквояж был собран. Завтра в полдень он будет в Стамбуле, к вечеру в Киеве и приступит к исполнению смертельно опасного задания. Как нелегал, внедрится в штаб неприятеля. Но кто неприятель? Наседкин, к которому посылал его полковник Морковин, был друг, а полковник Морковин был неприятель. А Ушац был «двойной агент», которому при разоблачении грозила лютая смерть. Он шёл на опасное задание, и никто не напутствовал его добрым словом, не крестил на дорогу, не вешал на грудь охранный амулет. Ирины не было, а вместо неё была тучная, стареющая, пахнущая сладкими духами и рыбой баба. Другой он не был достоин. Другая, его любовь, волшебница, прекраснейшая из женщин, предпочла его ничтожеству, мерзавцу, бездари, мелкому шулеру.
– Сука, – прошептал он, – Сука! Сука! – прохрипел он, – Сука! Сука! Сука! – заорал он, слыша, как едкая кипящая отрыжка поднялась и жгла горло, – Убью тебя, сука!
Он схватил молоток и кинулся к подоконнику. Схватил горшок с орхидей, вырвал с корнем, швырнул на пол. Молотком стал плющить хрупкий стебель, рвать цветы, дробить корни, терзать глянцевитые листья. Он молотил по цветку, чувствуя, как хрустят кости в ногах Ирины, лопается вена на горле и хлещет кровь, страшно круглится выбитый тёмный глаз.
– Сука! Сука! – он изнемог, отбросил молоток. Истерзанный цветок лежал на полу. Ушац на четвереньках дополз до кровати и заснул в саркофаге среди скарабеев, пёсьих голов и ястребиных клювов.
На другой день, в полдень, Ушац сидел в стамбульском аэропорту, дожидаясь рейса на Киев. Аэропорт гудел, как бак с подогревом. Звенели голоса, возвещавшие посадки и взлёты. За окнами катил огромный, с сияющим фюзеляжем, «Airbus». Двигатели отвисли, как тяжелое коровье вымя. Далеко на взлётном поле взмывал «Боинг». Валила толпа, вязко слипалась, растекалась среди ресторанов, витрин, рекламных панно с изображениями Эйфелевой башни, египетских пирамид, американских небоскрёбов. Ушац сидел, пропуская мимо бесчисленное множество лиц. Лица возникали на мгновение и пропадали, чтобы умереть навсегда. Ушац отпускал их в могилы. В толпе появлялись арабские шейхи в
