больше, грусти или облегчения, но так и не смогла.
Петя регулярно звонил Осе на работу, раз в пару месяцев провожал её с работы до дома, как-то сказал ей неловко:
— Я знаю, что Надька не любит вас. Но это ничего, это она просто за меня боится. Не надо ей говорить, что мы видимся, вот и всё.
— Ты собираешься её обманывать? — поинтересовалась Ося.
— Это не обман, — сказал он. — Это умолчание.
Ося решила, что совесть её чиста, и больше они о Наде не упоминали, зато обо всём другом говорили часто и помногу — об искусстве, о Венгрии, о Пастернаке, о генетике и кибернетике. Ося познакомила его с Витасом, тот сказал задумчиво:
— Как сильно его побило. Вроде и били не сильнее, чем нас с тобой, а болит ему сильнее. Наверное, потому что маленький был, рано бить начали.
В октябре пятьдесят седьмого Петя пришёл к ней домой. Ося, уже три дня ждавшая, когда же он позвонит или придёт, чтобы поговорить про спутник, улыбнулась, села на кровать, готовясь к долгому вкусному разговору, но он не стал раздеваться, сказал с порога:
— У нас это… Дочка родилась. Я из роддома иду.
— Дочка? — ахнула Ося.
— Дочка, — повторил он. — Мы её Таней назовём.
— Поздравляю, — сказала Ося. — Можно, я подарок куплю? Надеюсь, по такому случаю Надя возражать не будет.
— Да ей теперь не до нас, — сказал он, улыбаясь. — Я с ней через окно говорил, так она меня даже не спросила ни разу, обедал ли. Представляете? Всё только какие у Танечки глазки, да какие ножки. А я через окно посмотрел, какая-то страшная она. Красная, сморщенная.
— Все новорожденные красные и сморщенные, — сказала Ося. — Это проходит. Вот и снова есть на свете Татьяна Куницына, как хорошо.
— Это другая Татьяна, — резко сказал он. — Это Татьяна Петровна.
Ося кивнула, он помялся в дверях, сказал на прощание:
— Я теперь реже приходить буду. И ребёнок, и работать я начал, на кафедре.
— Я могу помочь, — предложила Ося.
Он покачал головой:
— Это не из-за денег, деньги тоже не помешают, но это из интереса. Там один мужик есть, мы с ним очень интересную идейку нащупали.
Глаза у него блестели, из кармана куртки торчал скрученный трубочкой чертёж, в руках он держал толстую потрёпанную книгу и похож был на Паганеля, а не на счастливого отца.
— Вы всё купили, что нужно? — спросила Ося. — Для ребёнка?
— Кроватку я сам сделал, — гордо сказал он. — А пелёнки-распашонки всякие — это Надька занималась.
— Можно я… — начала Ося, но передумала, попросила: — Ты, когда с ребёнком гулять будешь, позвони как-нибудь, я вас встречу.
— Конечно, — с облегчением сказал он. — Я и сам об этом думал.
Шестидесятый был юбилейным для Оси с Аллой. Алла решила, что непременно нужно отпраздновать с размахом, сняла зал в ресторане, пригласила друзей из театра, велела Осе позвать приятелей из Павловска. Витас тоже приехал, но был невесёлый, говорил мало, на Осины расспросы коротко отвечал, что всё в порядке, просто устал. Не желая ему надоедать, весь юбилейный вечер Ося просидела в углу с Камиллой и близнецами. Из прелестных малышей близнецы превратились в неуклюжих длинноногих подростков, но Осю любили по-прежнему, уверяя её, что из всех их знакомых только она не боится отвечать на любые вопросы. Пятилетняя Камилла, в кружевном платьице и нарядных туфельках, чинно сидела на стуле, неодобрительно поглядывая на близнецов, потом сообщила Осе тоном Марининой мамы:
— У Миши и Гриши очень плохие манеры.
— Зато им очень интересно живётся, — сказала Ося. — Чтобы исследовать мир, надо перестать бояться испачкаться.
После юбилея Витас остался у неё на несколько дней, всё такой же молчаливый и невесёлый. Ося достала билеты на «Пять вечеров», они сходили в Эрмитаж, на выставку европейского пейзажа, она свозила его в Павловск, показала, где и как работает, — он слушал, смотрел, отвечал, но по-прежнему ей казалось, что рядом с ней не Витас, а его тень, безмолвная и бесцветная. В последний день вечером, собрав чемодан, он сказал ей:
— Знаешь, я не буду больше приезжать. Это было плохо придумано, эта неделя. Я думал, что смогу растянуть неделю счастья на целый год, а вышло наоборот: весь год скукожился до размеров недели, я не живу, а только считаю дни.
— Как тебе легче, — тихо ответила Ося.
Он кивнул, поцеловал её, сказал, что провожать не надо, и ушёл. Ося легла на свою новую, по случаю юбилея купленную тахту, подумала с усмешкой, что больше ей такая тахта не понадобится, сама удивилась своему цинизму, но допустить мысль о том, что всё кончено, что никогда больше она не увидит Витаса, было невозможно. Это было так же страшно, как думать о смерти, даже ещё страшнее, и она продолжала думать о тахте, о поездах, о работе, о Пете до самого утра.
Через пару дней пришла в гости Марина, начала жаловаться, что мама болеет, Камилла капризничает, Мурат не едет и она устала его ждать.
— Тебе есть кого ждать, — тихо сказала Ося, и Марина осеклась, помолчала, сказала грустно:
— У меня иногда такое чувство возникает, Оля, словно я не вышла на свободу, а просто из меньшей клетки меня пересадили в большую. У тебя такого не бывает?
— Бывает, — сказала Ося. — Бывает.
2
В октябре прошёл очередной, двадцать второй, партийный съезд. Ося поначалу отнеслась к нему безразлично, ни новые домны, ни старые лозунги её не интересовали. Телевизора у неё не было, радио она включала только ради музыкальных программ, а из газет и журналов читала только «Науку и жизнь», которой делился с ней приятель-сослуживец. Но вдруг о съезде заговорили все вокруг. Прибежала Алла, притащила «Советскую культуру» с речью министра культуры Фурцевой, сказала возбуждённо:
— Ты читала, читала?
— Нет, — сказала Ося. — Чем она на сей раз недовольна? Кого клеймит, кого осуждает?
— Олька, ты не человек, ты просто рыба какая-то, — рассердилась Алла. — Вот, послушай: «Фракционеры выступали против восстановления ленинских норм, потому что в своё время сами участвовали в их попрании. Они были против реабилитации невинно пострадавших людей, потому что сами повинны в массовых репрессиях и грубых нарушениях законности, которые так трагически дорого обошлись нашему народу».
— И? — спросила Ося. — Что это изменит в нашей с тобой жизни? Думающие люди знали это и раньше. А мнение толпы, покорно следующей за партийным дышлом, мне не интересно.
Алла в сердцах топнула ногой. До сих пор молчавшая Марина заметила:
— Ты не права, Оля. Ты знаешь, на меня до сих пор косятся на работе,
