о чём она.
— Хотите, что-то смешное расскажу, — сказал Лёня, нарушая долгую тишину. — Мне тут недавно мужик один права свои показал, двадцать девятого года. Свидетельство водителя. И знаете, что там написано в десятом параграфе? Я дословно выучил: «Лица, управляющие экипажами, обязаны уступать дорогу: а) пожарным командам, б) партиям арестованных…» Смешно, правда?
Марина вдруг расплакалась, Мурат обнял её, увёл на кухню утешать и успокаивать. Алла поставила пластинку. «Я люблю тебя, жизнь», — напевно произнёс бодрый красивый голос. Марик поморщился, велел Алле: «Убери это», — взял гитару, попросил: «Лёнчик, давай-ка, подыграй», — и пропел-проговорил негромко, почти шёпотом:
«Мой конь притомился, стоптались мои башмаки…
Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры»[70].
— Что это? — так же шёпотом спросила Ося, когда он кончил.
— Песенка, — сказал он. — Про жизнь.
Под утро они вернулись домой, рухнули в кровать — от Аллы до дома пришлось идти пешком, невозможно было поймать такси в новогоднюю ночь.
— Витас, — тихо сказала Ося, — не уезжай.
Он не ответил и молчал так долго, что Ося засомневалась, слышал ли. Когда она уже уверила себя, что не слышал, он заговорил с таким сильным акцентом, что она с трудом понимала его.
— Saulė, я так привык к тому, что ты — это праздник моей жизни, я боюсь превращать его в будни. Я боюсь, что новое не получится, а старого не останется. Я слишком тобой дорожу, чтобы потерять. Давай оставим всё как есть.
Ося кивнула, выскользнула из-под одеяла, ушла в ванную и долго сидела там перед зеркалом, потом спросила своё отражение:
— Дождалась?
— Дождалась, — эхом откликнулась в зазеркалье немолодая усталая женщина с большими грустными глазами.
— Так тебе и надо, — сказала ей — себе — Ося. — Так тебе и надо.
— Обиделась? — спросил он.
— Разве я могу на тебя обижаться.
— Расстроилась?
— Немного.
— Знаешь, — сказал он, — я ведь пару лет назад чуть было не женился. Появилась в театре машинистка. Вдова — муж погиб на фронте, моложе меня лет на пять, очень милая, симпатичная женщина. Смотрела на меня такими трогательными глазами. Сходили мы в кино пару раз, она меня к себе пригласила, я её к себе пригласил. В общем, пошло дело на серьёзный лад, надо решать. Представил я себе, как будет она жить в моей комнате, хозяйничать на моей кухне, как всё время мы будем вместе, вижу — не страшно, могу я с этим жить. Потом представил, что надо с детьми её знакомиться, предложение ей делать. Чувствую, что и это смогу. А потом подумал, что надо будет сказать ей «я люблю тебя», и понял, что вот этого не смогу. Потому что есть только одна женщина на свете, которой я мог это сказать, но она не хотела этого слушать.
Ося молчала, кусала губы, повторяла про себя «дура, дура, дура».
Утром, проснувшись, она нашла на столе — в январе — три огромные бархатно-томные махровые розы, выглядывающие из вороха тёмно-глянцевой листвы, и записку: «Приеду на 8 Марта. Лучше тебя нет. В».
3
«Оттепель» кончилась. Хрущёва сняли, новый кремлёвский насельник, густобровый и брыластый, Сталина вспоминал с почтением, а по случаю двадцатилетия победы в войне даже почтил его овацией. Осе казалось, что резко остановленная огромная страна бешено вертится на месте, не в силах совладать с инерцией.
— Всё возвращается на круги своя, — сказала она Витасу в очередной его приезд. — Опять поют дифирамбы вождям, опять затыкают рты инакомыслящим.
— Нам с тобой проще, — ответил он. — Мы уже были там, откуда не возвращаются. Самое страшное, что может с человеком случиться, кроме смерти, с нами уже случилось. А люди, наблюдавшие, как исчезают их друзья, мужья, братья, и не способные им помочь? Люди, продрожавшие двадцать лет, каждое утро, каждый вечер. Ты слишком многого хочешь от этих людей, Ося, ведь не-случившийся страх гораздо сильнее случившегося.
— На месте Лёньки и Марика я бы давным-давно увезла детей в Израиль, — сказала Ося.
— А здесь? — спросил он. — Кто останется здесь?
— Те, кому нравится то, что здесь происходит.
— Знаешь, — сказал он. — Я читал где-то, английские психологи провели такой эксперимент. Две роты солдат начали кормить каким-то экзотическим блюдом, совершенно, на их английский вкус, несъедобным. Одну роту уговаривали эту гадость есть, объясняли, что к вкусу надо привыкнуть, что всё дело в пряностях. А вторую роту просто заставляли и наказывали за отказы. Как ты думаешь, какая рота раньше привыкла?
— Первая?
— А вот и нет. Вторая. Сработал защитный механизм. Не может гордый британский Томми признать, что он ест из страха наказания. Вот они и убедили себя, что им вкусно.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но почему Миша и Гриша должны жить в этом вранье, убеждать себя, что им хорошо, когда им плохо? Почему они должны оставаться здесь и жить убогой, окороченной жизнью, когда они могут уехать и жить полнокровно, полноценно?
— А почему ты думаешь, что они будут жить плохо? — возразил Витас. — Мы с тобой продукты другой эпохи, другого воспитания. А они во всём этом выросли, и Марик с Аллой очень постарались, чтобы они от других не отличались. Они и в пионеры попали, и в комсомол, им здесь хорошо, Ося.
— В стране, где за тебя решают, что думать, жить плохо, — упрямо сказала Ося.
— Только тому, кто хочет думать сам, — улыбнулся он. — А таких всегда меньшинство.
В шестьдесят восьмом, после чехословацких событий, Ося спросила его:
— Ты говорил, что у тебя есть знакомые иностранцы?
Они сидели на резной деревянной скамье под высокими соснами, возле аккуратного двухэтажного домика-избушки. Ося наконец доехала до Рижского взморья.
— Есть, — сказал он. — А что?
— Я бы хотела передать кое-что на Запад, — объяснила Ося.
— Что?
Она достала из сумки альбом, положила ему на колени. Он долго листал вперёд, назад, снова вперёд, долго молчал, потом сказал:
— Сильно.
— И? — спросила Ося.
— Удивительная ты женщина, — сказал он. — Абсолютно непредсказуемая. Непознаваемая.
— И? — повторила Ося.
— Зачем? — спросил он.
— Мне не нравится то, что происходит вокруг.
— И это твой способ борьбы?
— Да, — сказала Ося. — Это мой способ. Нацистских палачей давно осудили, сбежавших — всем миром ищут, а мы? А наши, гулаговские, палачи? Живы-здоровы, при орденах-медалях и персональных пенсиях. Да ещё молодыми поклонниками обзавелись. Я не могу отдать их под суд, Витас, но я могу показать их истинное лицо.
— Тебя посадят, — тихо сказал он.
— Очень может быть, — согласилась Ося. — И тебя, скорее всего, тоже найдут и посадят. Так что я не обижусь, я
