пойму, если ты откажешься мне помочь, честное слово, Витас, я пойму.
Он помолчал, потом сказал со странной улыбкой:
— Отступать поздно.
Всю ночь они обсуждали, как и что можно сделать. Под утро, когда они пили чай на красивой чистой кухне, увешанной блестящими медными кастрюлями и пучками трав, он вдруг сказал:
— Спасибо тебе.
— За что? — удивилась Ося.
Он не ответил.
В октябре семидесятого Осю вызвали в КГБ. Повестку положили в почтовый ящик, и Ося, достав её, невольно усмехнулась гуманным временам. Молодой, но уже тучноватый следователь отнёсся к ней очень любезно, усадил, предложил чаю, потом спросил тем же светским тоном:
— Ольга Станиславовна, вы можете мне объяснить, каким образом издательство «Посев»[71] смогло выпустить ваш альбом?
— Понятия не имею, — сказала Ося.
— Но вы знаете, что он опубликован?
— Теперь знаю.
— Вы лично свою рукопись в издательство не передавали?
— Я лично не передавала, — с ударением на «лично» сказала Ося.
— А кто передавал?
— Не могу знать.
— Замечательно, — сказал он. — В таком случае вот вам ручка, бумага, напишите заявление, что украденная у вас рукопись художественного произведения под названием «Возвращаться некуда» была тенденциозно истолкована как автобиографическая и документальная и опубликована против вашей воли.
— Не могу этого написать, — сказала Ося. — Все рисунки в альбоме автобиографические, с реальным портретным сходством. Все пояснения к рисункам являются абсолютной правдой.
— Сколько лет вы отсидели? — вкрадчиво спросил он. — Семнадцать?
— Семнадцать, — подтвердила Ося.
— Вам кажется, этого мало?
— Вы меня пугаете? — поинтересовалась Ося.
— Нет, всего лишь напоминаю вам об уголовной ответственности за клевету на советскую власть.
— Для начала необходимо доказать, что это клевета. В моём деле, а на нём, если не ошибаюсь, стоял гриф «Хранить вечно», вы можете найти подтверждение буквально каждому рисунку.
— Ладно, — сказал он. — Идите. Пока. Мы вас ещё вызовем.
Ося вежливо попрощалась и вышла из кабинета. Весь последний год она почти не встречалась с друзьями, теперь же решила и вовсе прекратить общение, даже на Новый год сказалась больной. Витас всё равно приехал. Чтобы поговорить откровенно, они уехали в Павловск, долго бродили по зимнему парку, седому от снега, рассматривали птичьи следы на дорожках, кормили продрогших белок, стояли на мосту над рекой, пытаясь разглядеть сквозь толстый прозрачный лёд движение воды.
— Что будет, то и будет, — сказала Ося.
— Я думаю, тебя уволят, — сказал он. — И больше ничего не будет. Если тебя сейчас посадить, на Западе начнётся скандал, а скандал им не нужен. При твоей биографии — совершенно не нужен. Опять-таки альбом твой — он же не про нынешние времена, про сталинские.
— Наверное, ты прав, — согласилась Ося. — Но на всякий случай, если вдруг меня заберут внезапно, я хочу, чтобы ты знал…
— Я знаю, — перебил он. — Я знаю.
Через месяц её ещё раз вызвали в КГБ. На сей раз с ней беседовал не капитан, а красивый широкоплечий полковник с элегантно седеющими висками. Полковник кого-то ей напоминал, но как ни старалась, она не могла вспомнить — кого.
— Вы пожилой человек, Ольга Станиславовна, — вкрадчиво сказал он. — Берегите себя. Зачем вам эти переживания. Не дай бог, давление поднимется, голова закружится, поскользнётесь где. Или инсульт заработаете. Неприятная это штука, инсульт. У меня тёща пять лет лежала, мычала.
Ося молчала, глядя в пол. От вкрадчивого, как бы дружеского тона неявная его угроза делалась ещё более скрытой и страшной. Он посмотрел на неё внимательно, сказал:
— Мне кажется, мы друг друга поняли. Всего хорошего, Ольга Станиславовна.
Ося вернулась домой, долго стояла под горячим душем, размышляла, потом улыбнулась, достала из шкафа чистый альбом, написала на первом листе «Часть 2. Наружу хода нет» и начала рисовать.
Через два месяца её отправили на пенсию. Она была готова, запасной вариант, художественная студия в Доме культуры рядом с новой квартирой, был проверен и подтверждён, и всё же осознавать, что Павловск больше не часть её, а она — не часть Павловска, было грустно. Друзья-приятели обещали её навещать, даже помогли переехать на новую, первую в жизни, если не считать детства, отдельную квартиру, но она уже знала, что общаться с ними не будет. Новый альбом, над которым она работала ежедневно, точнее еженощно, делал её персоной, опасной для общения.
В день переезда вдруг объявился Петя после почти двухлетнего отсутствия. Когда все вещи занесли в квартиру, Ося расплатилась с шофёром и грузчиками, и они с Петей уселись пить чай в новенькой, пахнувшей извёсткой и линолеумом кухне.
— Два вопроса, — сказала Ося. — Почему ты пропал и почему ты вдруг объявился?
— Первый — простой, — сказал он. — Ничего нового. Много работы, двое детей. Жена против. Со вторым — сложнее.
Он прокашлялся, достал из кармана пиджака платок, вытер лоб, аккуратно сложил платок и убрал обратно в карман. Ося терпеливо ждала.
— У меня обнаружили стеноз митрального клапана, — сказал он. — Бессимптомный пока. Как оно будет — не знаю. Но я хотел вас попросить. Надя — она сильная, только когда я рядом. Без меня она не справится. За Татьяну я не боюсь, она — как кошка, всегда на четыре лапы приземлится. А Андрей — он другой. Я хочу, чтобы он не боялся, понимаете? Надька боится, её уже не переделаешь. Андрей — другой, совсем другой, он думает, он стихи пишет. Я ему ничего не рассказывал, Надя просила. Но я не хочу, чтобы он боялся, понимаете?
— Понимаю, — сказала Ося. — У меня есть знакомый профессор-кардиолог и…
— Не надо, — перебил он. — Этого ничего не надо, я ведь ценный кадр, лауреат, меня хорошо лечат. Вы только обещайте мне, если вдруг…
— Обещаю, — сказала Ося. — Обещаю. А теперь выкинь это из головы и давай поговорим всё-таки с этим профессором.
— А вы всё такая же упрямая, — заметил он.
— Ты — тоже, — сказала Ося.
Умер он через пять лет после этого разговора, через три года после скандала, вызванного Осиным вторым альбомом. Умер мгновенно, у себя в кабинете, на глазах у секретарши. Осе позвонила Татьяна, сказала:
— Папа вчера умер, он оставил мне письмо, там написано обязательно дать вам знать. Похороны завтра, на Серафимовском, в двенадцать. Я так тихо говорю, чтобы мама не слышала.
На кладбище было много народу, много официально выглядящих венков и официально выглядящих людей, играл оркестр. Ося стояла в отдалении, слишком сильным и неожиданным был удар, объяснять и объясняться не было ни сил, ни желания. Надя в чёрном платье и чёрном платке рыдала над гробом, её поддерживала очень похожая на неё круглолицая девушка. Высокий худой мальчик с
