и открытка, и текст, что я уставился на Осю, ожидая объяснений.
— Это от Кати, — сказала она. — В шестидесятом году она послала мне открытку. На мой старый адрес, конечно, довоенный, а Анна Васильевна уже умерла, и открытку просто забросили куда-то. Через год её дочь затеяла обмен, стала приводить комнату в порядок и нашла открытку. И позвонила мне. Мне необходимо туда съездить.
— Куда, — тупо спросил я, — в Ухту?
— Да не в Ухту, — нетерпеливо топнула она ногой, — в Тот Город. Ты же видишь, они дошли, он есть.
— Ося, — осторожно сказал я. — Прошло двадцать лет. Где он есть, Тот Город?
— Я знаю где. Я помню наизусть, до сих пор. Я должна была поехать тогда, сразу. А я струсила. Я только начала работать в Павловске, и Витас вернулся, и я побоялась. Решила, что потом, как-нибудь. Но больше нет потом. Это, скорее всего, моё последнее лето, надо ехать, и ты должен помочь мне с билетами, с гостиницей и прочей суетой.
— Зачем? — спросил я. — Зачем вам туда ехать?
Она задумалась, вертя в пальцах открытку, потом сказала:
— Время собирать камни. Время отдавать долги.
— Кому?! — возмутился я.
— Всем, кого я люблю. Пойми, я виновата перед ними, очень виновата.
— Потому что не стали частью этого вранья?
— Потому что не сказала правду. Они ушли туда из-за меня, они остались там из-за меня пятнадцать лет спустя, значит, именно я и должна их оттуда вызволить.
— А если им там хорошо? Если они не хотят вызволяться?
— Значит, оставшиеся мне год или два я проживу с чистой совестью, — улыбнулась она. — Неужели два года чистой совести не стоят нескольких бытовых неудобств?
— Предположим, что вы доберётесь до этой деревни, как её там — Озимь, Озябь? Вы говорили, что оттуда неделя, а то и две ходу по тайге, по дремучему лесу. И еду надо тащить с собой, и палатку.
— Я справлюсь, — высокомерно сказала она. — Это меня не пугает. Но я не хочу тратить силы и время на добывание билетов и прочую ерунду. Я всё равно поеду, даже если ты не согласишься помочь, но с твоей помощью всё было бы значительно проще.
— Можно, я подумаю? — спросил я.
— Подумай, — милостиво разрешила она. — До завтра. И обещай мне, что никому ни слова. Обещаешь?
— Обещаю, — буркнул я.
Надежда, что Урбанас отговорит её, развеялась, едва успев возникнуть.
Думал я не день, а все три. Зная Осю, я понимал, что она не отступится. Я также понимал, что затея её опасная и бессмысленная. И, скорее всего, она права — это её последнее лето и последнее желание. Вывод напрашивался сам собой, но, наверное, мне очень не хотелось его делать, поэтому я и тянул.
Через три дня я вернулся к ней и сказал:
— Я еду с вами. Мы едем вместе.
— А как же твоя учёба?
— Мы поедем в сентябре, на каникулах.
— А твоя девушка? Вы собирались отдыхать вместе.
— Я ей всё объясню.
— А мама, Таня?
— Я разберусь, — сказал я, и она опустила голову, чтобы скрыть улыбку.
К концу августа мы были готовы. Я взял два билета на поезд до Ухты, забронировал два места в Доме колхозника, собрал два рюкзака и выдержал два неприятных объяснения — с матерью и с Ирмой.
Матери я сказал, что моей давней знакомой очень плохо, у неё рак, и о ней некому позаботиться. Поэтому на некоторое время я перееду жить к ней, тем более что у матери есть вернувшаяся в Питер Танька. Я обещал часто звонить и заходить, сказал, что это не больше чем на месяц, и в конце концов мать уступила.
Убедить Ирму я так и не смог. Она решительно не желала понять, почему, вместо того чтобы ехать вместе с ней на Рижское взморье в бархатный сезон, я отправляюсь чёрт знает куда по прихоти выжившей из ума случайной знакомой.
— Я поняла бы, если бы это была твоя тётя или бабушка, — сказала она. — Но совершенно чужой тебе человек?
Я вздохнул. Осиной истории Ирма не знала, каким-то шестым или седьмым чувством я понимал, что она не тот человек, которому стоит это рассказывать. А без предыстории всё и вправду выглядело как идиотский каприз больной старухи, желающей перед смертью посетить места своей молодости.
— Всё гораздо сложнее, — сказал я Ирме. — Можешь ты просто поверить мне на слово, что всё не так просто и я обязан ехать?
— Если ты не доверяешь мне и ничего не рассказываешь, почему я должна полагаться на твоё слово? — спросила она.
— Я расскажу, — пообещал я. — Потом.
— Как знаешь, — сказала она. — Я еду на Рижское взморье, и, поверь, там будет много желающих меня развлечь.
В этом я не сомневался.
В начале сентября, за три дня до отъезда, я поехал на Андреевский рынок, купил сухофрукты и решил сразу же завезти их Осе. Войдя во двор, я заметил машину скорой помощи у Осиного подъезда, взбежал по лестнице, не дожидаясь лифта, зашёл в квартиру. Ося лежала на диване, над ней склонился врач со шприцем в руках. Марина Александровна курила на кухне в открытую форточку.
— Хорошо, что я зашла её навестить, — сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд. — Сама бы она ни за что не вызвала.
Через полчаса врач ушёл. Ося по-прежнему лежала на диване с посеревшим лицом. Увидев меня, она попыталась сесть, сказала, неловко улыбаясь:
— Боюсь, что я несколько переоценила свои возможности. Тебя это ставит в очень неудобное положение?
— Наоборот, — бодро возразил я. — Совсем наоборот.
Приехал вызванный Мариной Александровной Урбанас, я отправился к Ирме с покаянием, и мы уехали на три недели на Рижское взморье — прекрасные три недели, тем более прекрасные, что были они началом конца.
Когда я вернулся, Ося выглядела бодрее, очень жалела об отмене поездки, сердилась на Урбанаса, переселившегося к ней жить, постоянно повторяла, что она должна, обязана поехать. В декабре ей снова стало хуже, её положили в больницу. Несмотря на запрет, я пришёл её навестить. Её густая каштановая грива за полгода сделалась совсем седой, она сильно похудела, огромные глаза запали, но смотрели весело. Урбанас сидел рядом на складном стуле, читал толстую книгу.
— Ося, — сказал я. — Я съезжу сам. Я доеду до Ухты, постараюсь узнать про этого Корнеева. Если найду его, он мне поможет, если нет, я сам пойду, по вашему плану.
Урбанас бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал.
— А сессия? — спросила Ося.
— Я возьму академку, — ответил я. —
