Это не из-за вас. Я должен о многом подумать.
Через три дня я улетел в Ухту. Теперь я возвращался с ощущением, что прошло не четыре недели, а, по меньшей мере, четыре года.
— Самолёт готовится к посадке. Просьба к пассажирам вернуться на свои места и пристегнуть ремни безопасности, — сказала стюардесса.
Я натянул куртку, приготовился. С трапа я спустился первым, бесцеремонно протиснувшись вперёд и растолкав других пассажиров. Из аэропорта я позвонил домой, сказал матери, что зайду вечером, потом позвонил Осе, трубку никто не взял. На последнюю пятёрку я взял такси, доехал до Осиного дома, открыл своим ключом. Никого не было, и, наскоро приняв душ и переодевшись, я взял письма и поехал в больницу.
За месяц, что меня не было, она изменилась так, что я с трудом узнал её. В сморщенной, прерывисто дышащей старухе с трясущейся головой и мутным взглядом не было ничего от Оси, которую я знал и любил.
— Это я, Андрей, — сказал я.
Она не отозвалась.
— Это я, — повторил я. — Я вернулся. Из Того Города. Они все живы, здоровы. Я привёз вам письма.
Медленно-медленно, словно возвращаясь из далёкого далека, взгляд её прояснился, сфокусировался на мне, она что-то прохрипела, я не понял, наклонился поближе.
— Она просит прочитать их, — сказал Урбанас.
Я присел на краешек кровати, достал письмо Катерины Ивановны, распечатал.
Урбанас встал и вышел из палаты.
«Здравствуй Ольга, — прочитал я. — Вот уж не верила что на старости лет получу от тебя весточку, а получила. Надеюсь и ты мою получишь, успеешь. Первым делом хочу сказать тебе что зла никакого не держу на тебя. Уж как вышло, так и вышло. Поначалу даже очень за тобой скучала, но жизнь у нас такая что скучать больно некогда. Вторым делом хочу сказать тебе что до города твоего добрались мы и вот уж тридцать пять лет в нём живём, не тужим. Об этом тебе твой мальчишка всё как есть расскажет. Похвастаться тебе хочу, все мои пары хороши получились. И Василий с Дарьей, и Алексей с Натальей, и мы с Андреем душа в душу прожили. У меня сын Пётр и внучка Катерина тоже. Была дочка Ольгой назвали по тебе, но Бог прибрал. Про тебя наслышана что тоже неплохо живёшь. Вот и вышло что обе мы свою правду нашли. О том жалею только что недолгая у нас дружба вышла. Я тебе всё прощаю и если в чём пред тобой виновата была то прощения прошу. Кто знает авось на небесах и свидимся. Твоя подруга Катерина Измайлова».
Я дочитал, посмотрел на Осю, она прошелестела что-то едва слышно, я нагнулся к самой подушке.
— Всё, — повторяла она. — Всё, всё, всё, всё.
Потом вдруг позвала отчётливым шёпотом:
— Витас!
Я вышел из палаты. Урбанас стоял в конце коридора, спиной ко мне. Тёмный силуэт его на фоне окна был очень чётким, как в театре теней. Пока я шёл к нему длинным больничным коридором, несколько раз крупная дрожь, как судорога, прошла по его спине. Я приблизился, постоял, не решаясь его окликнуть, потом вспомнил, что медлить нельзя, кашлянул. Он стремительно обернулся, лицо его было совершенно бесстрастно, только тоненькая струйка крови текла из прокушенной губы.
— Она зовёт вас, — сказал я, и он помчался по коридору длинными быстрыми скачками.
Я уселся на подоконник и раскрыл второй конверт. «Милая, дорогая Оля! Как удивительно, невероятно, как здорово, что я могу написать Вам и, может быть, даже получить от Вас ответ. Я писала Вам все эти годы, Вы были единственной ниточкой, связывающей меня с тем прекрасным, далёким миром, который когда-то был и моим. Но ни Эрмитаж, ни кораблик Адмиралтейства, ни кони Клодта не стали хуже оттого, что мне, Вам и многим другим сломали жизнь, правда же? Погладьте их за меня, когда окажетесь рядом. Не удивляйтесь, что Вы не получали моих писем, я их не только не посылала, я их даже не записывала. Сначала было нечем и не на чем, а потом я просто привыкла вести эти беседы на два голоса, за себя и за Вас.
Андрей рассказал немного о том, как Вы живёте. Я рада, что Вам удалось собрать себя, я рада за Павловск, за то, что теперь там навсегда останутся вещи, сделанные Вашими руками. Наверное, это единственное, чему я завидую. Вы оставили след, пусть маленький и безымянный, это неважно, важно, что — след. Но я не жалуюсь, совсем не жалуюсь, я тоже живу неплохо, можно даже сказать — хорошо. Я учу наших детей, уже второе поколение, это тоже останется, конечно. Жаль только, что у нас их так мало. У меня есть Лёва, за одно только это я должна каждое утро благодарить судьбу. Признаюсь Вам честно, если бы он не смог пойти с нами, я бы тоже осталась в лагере.
Привет Вам от него, он тоже часто Вас вспоминает. Ему, бедному, пришлось куда труднее, чем мне. Его считают всемогущим и всезнающим, а он, при всех его знаниях и умениях, не бог. Но когда на тебя смотрят, как на последнюю надежду, нет особого выбора. Иногда он творит такие чудеса, что даже я начинаю видеть в нём существо иной природы. А он считает, что жизнь его прошла бездарно и бессмысленно. Несколько лет назад я предложила ему вернуться в большой мир. Мы долго думали и решили оставить всё как есть. Мы оба не хотим ни жалости бывших коллег, ни подачек от властей, ни прозябания на скудную пенсию в коммунальной квартире. Мы нужны там, где мы есть. А там, где нас нет, мы, видимо, не нужны.
Олечка, милая, из нескольких слов, случайно оброненных Андреем, я поняла, что Вы считаете себя виноватой перед нами. Дорогая моя, это напрасно и бессмысленно. Поверьте, всё это не случайно, всё так, как должно было быть. Не могу сказать за всех, но мне легче жить от мысли, что где-то там далеко, в том мире, в котором я так давно не была, есть кто-то родной мне.
С Вашим Андреем связана одна невероятная история. Она настолько невероятна, что её невозможно изложить на бумаге. Если захочет, он сам Вам её расскажет. Но знайте, что в мире нет ничего случайного, и я уверена, что не случайность и не недоразумение оставили Вас в лагере, а судьба. Судьба оставила Вас в лагере, чтобы потом, много лет спустя, Вы смогли протянуть нам руку помощи. Потому что
