судьба, или рок, или Бог понимали, что Вы, с Вашей порядочностью и преданностью, непременно её протянете, Вы не забудете нас. Если Вам кажется, что я говорю сумбурно и непонятно, так это потому, что вся эта история сумбурна и непонятна, и только время сможет прояснить её до конца.
Катя уверена, что единственный способ для наших детей и внуков избежать того, что случилось с нами, — это жить, как мы живём, отгородившись от мира километрами непроходимой тайги. Но я не согласна с ней. Я считаю, что единственный способ — это вырастить других людей. Новых людей, не признающих кумиров и не позволяющих другим думать за себя. Людей, способных на понимание и прощение. Мы стараемся так растить наших детей. Судя по Андрею, это возможно и в большом мире. Если в Вашем мире много таких, как он, значит, всё было не зря, значит, судьба перемолола нас не просто так, а чтобы удобрить почву, чтобы выросли новые, достойные поколения.
Страх перед мыслью хуже любой мысли о страшном. Если бы я могла, я кричала бы об этом с самых высоких башен: „Люди, учитесь думать. Люди, не бойтесь думать. Люди, думайте“. Наверное, Вы посмеётесь надо мной, над тем, что в семьдесят с лишним лет я всё ещё верю, что мир можно изменить. Но я верю и знаю, что Вы тоже верите. Как здорово, что жизнь свела нас, пусть даже так ненадолго. С любовью и признательностью, Лена».
Эпилог
1
— Сам заварил, сам и расхлёбывай, — сказал директор. — Я тебя предупреждал. У меня и протокол педсовета на такой случай припасён.
Говорил он сурово, а смотрел жалостливо, видно было, что не осуждает, просто боится.
— Вы не расстраивайтесь, Василий Михайлович, — успокоил я. — Справлюсь я с ними, невелики птицы.
— Не знаю, не знаю, — пожевал губами директор. — Но справиться придётся. Иначе мы с тобой расстанемся. Мне ещё три года до пенсии, я тремя годами жизни за твой гонор платить не буду. Так что давай, поторапливайся, они уже полчаса ждут.
— Справлюсь, — повторил я и вышел из кабинета.
Встречаться с людьми, ждущими в учительской, и вести с ними бесполезный, скучный разговор с заранее известным результатом мне совершенно не хотелось. Не встречаться — признать поражение. Решив свести разговор к необходимому минимуму, я поправил галстук, пригладил волосы и вошёл в комнату.
Следующий урок уже начался, в учительской было пусто, только пожилой географ сидел в углу, почти вплотную к телевизору, по-стариковски приложив к уху сложенную раковиной ладонь.
Заметив меня, он повернулся всем телом, сказал растерянно:
— Невообразимые вещи, Андрюша, совершенно невообразимые вещи.
— Хорошие же вещи, Николай Иванович. Замечательные. Радуйтесь, что дожили.
— Я не знаю, — по-детски растерянно ответил он. — Я больше не знаю, что хорошо и что плохо. Всё наоборот.
— Извините, Николай Иванович, меня родители ждут, — сказал я, не желая втягиваться в очередную политическую дискуссию. — Не знаете, где они?
— В родительской, — сказал он, снова поворачиваясь к телевизору. — А может, уже и нет. Я не удивлюсь, если они испарились. Нынче всё возможно.
Левая часть учительской, отгороженная высокими, до потолка, железными шкафами, называлась родительской. Сюда приводили родителей, если ожидалась беседа на высоких тонах или на чувствительные темы. Я глянул осторожно из-за шкафа. Прямо напротив меня, у окна, стоял невысокий, но очень широкоплечий мужчина лет пятидесяти; левее, возле стола, сидела, положив ногу на ногу, ярко накрашенная женщина в обтягивающих лосинах и кожаном пиджаке. Сколько ей было лет, я не мог сказать, но явно больше, чем ей бы хотелось. Директор боялся не зря — пара выглядела довольно устрашающе. Я вышел из-за шкафа, подождал, пока они меня заметят, представился:
— Добрый день. Меня зовут Андрей Петрович Куницын, я учитель истории, ваш сын Виктор учится в моём классе.
— Ошибаетесь, — развернувшись ко мне, сказал мужчина, и тут же стало ясно, что он военный и в немалых чинах. В низком жестяном голосе его не было ни крикливости, ни угрозы, просто спокойная холодная уверенность, что его выслушают и сделают так, как он скажет.
— Ошибаетесь, — повторил он. — Виктор учится не в вашем классе. Школы у нас государственные, народные, так что класс этот такой же ваш, как и мой. Даже больше мой, чем ваш, поскольку в нём учится мой сын и его друзья.
Я вздохнул. Дама сказала визгливо:
— И нечего тут вздыхать. Нам надо вздыхать после всего, что вы натворили. И не только вздыхать…
— Помолчи, — мельком глянув на неё, приказал мужчина, и она мгновенно стихла, как выключенный на полуслове телевизор. Мужчина снова развернулся ко мне, продолжил тем же непререкаемым тоном:
— Несмотря на трудный период, переживаемый нашей страной, школьных программ ещё никто не отменял.
Я наклонил голову в знак согласия, дама снова открыла рот и снова его закрыла.
— В таком случае я хотел бы понять, — медленно и чётко, словно читая мне приговор, сказал мужчина, — чем объясняется ваше странное поведение во время урока истории в классе моего сына двадцать восьмого апреля сего года.
— Виноват, не могу вспомнить никаких странностей, — сказал я самым любезным тоном, на какой только был способен.
— Двадцать восьмого апреля на уроке истории вы сказали ученикам, что жертвы политических репрессий в СССР исчисляются миллионами. Вы утверждали, что большая часть этих людей ни в чём не виновата, и привели какую-то душещипательную историю в качестве примера.
— Не вижу в этом ничего странного.
— Вы считаете антисоветскую пропаганду на уроке истории обычным делом?
— Я считаю изложение реальных фактов, без приукрашивания и умолчания, прямой задачей истории и историков. Репрессии — это факт нашей истории, это часть нашей жизни, к сожалению, часто замалчиваемая. Пропаганда тут совсем ни при чём.
— Пропаганда и есть хорошо подобранные факты, — возразил он, и мне стало интересно. Собеседник мой был явно неглуп, несмотря на военную выправку и низкий лоб, и я в очередной раз укорил себя за торопливость, с какой раскладываю людей по полочкам.
— На том же самом уроке я говорил и о всеобщей грамотности, и о преодолении разрухи, вы не можете упрекнуть меня в тенденциозности, товарищ Киселёв, — сказал я.
— Я могу упрекнуть вас в идеологическом растлении учеников.
— Уточните, что такое идеологическое растление.
— Намеренное искажение действительности с целью приобретения единомышленников, — чётко сформулировал он.
— Тогда уточните, что такое намеренное искажение действительности.
— Выпячивание фактов, подтверждающих некую гипотезу, и умолчание или затушёвывание фактов, ей противоречащих, — ответил он без запинки и без раздражения, словно такие беседы ему приходилось вести по десять раз на дню.
— Что
