Хотела сразу окликнуть, а ты выскочил, ровно кипятком ошпаренный. Случилось что?
— С папашей одним побеседовал. С полковником.
— А-а.
Я оглядел её внимательней — выглядела она классно, держалась легко и свободно. Вот только от прежней Катьки Маугли в этой хорошо одетой и умело подкрашенной молодой женщине не осталось совсем ничего.
— Как же бабушка тебя отпустила? — спросил я.
— Бабушка меня и отправила, сначала — в Ухту, за десять классов экстерном сдавать, потом — сюда, в институт.
— Поступила?
— Не-а, провалилась. На будущий год опять попробую.
— А куда поступала?
— В медицинский.
Я замолчал, разглядывая её, пытаясь найти что-то прежнее, знакомое.
— Дырку во мне просверлишь скоро, — сказала она. — Расскажи лучше, как живёшь.
— Я всё ещё не верю, что это ты, Катька.
— Не Катька, а Измайлова Екатерина Петровна, ударница коммунистического труда фабрики «Скороход».
— Ты что, на «Скороходе» работаешь?
Она кивнула, улыбаясь.
— Как там все ваши? — спросил я.
— Тётя Лена умерла, — грустно сказала она. — Дядя Лёва без неё совсем сдал. Иван с Елей и с Васькой в деревню ушли. Коля учиться уехал, дядя Лёша ему велел. Только мать с отцом остались да Гриша с Тонькой. Ну и старики, конечно.
В Никольском соборе ударил колокол, я глянул на часы, вскочил.
— Мне нужно идти, Катя. Хочешь пойти со мной?
— Куда?
— Общество «Мемориал»[72], слышала про такое?
— Слышала, — медленно сказала она. — Ты что, в обществе этом?
— Да.
— Зачем?
Я помолчал, пытаясь найти честный ответ, без пафоса.
— Из-за нас? — спросила она после долгой паузы.
— Да, — сказал я. — Наверное, это и есть самый правильный ответ. Из-за вас. Из-за тебя.
— Из-за меня?
— Из-за тебя. Я думал о тебе все эти семь лет, Катя. Я просто не хотел…
— Усложнять себе жизнь? — докончила она.
— Нет, я не хотел…
— Ссориться с Володей?
— Не угадывай, — попросил я, — всё равно не угадаешь. Я всего лишь не хотел, чтобы первый же встречный из большого мира…
Я запнулся, она подняла на меня глаза, и я наконец нашёл то, что искал. Глаза остались прежними: карими, круглыми, ясными, Катькиными. Только взгляд был другим, не лёгким и открытым, как раньше, а напряжённым, ускользающим.
— Ну что же ты остановился? Давай, продолжай, — велела она. — А то, хочешь, я за тебя закончу? Не хотел, чтобы первый стал единственным, так, да?
— Катя, — начал я, но она не дала мне договорить, заговорила сама, быстро, горячо:
— Я-то думала, ты Володе обещал тогда. Думала, ты слово держал. А ты, оказывается, благородный, ты обо мне беспокоился, чтобы я чего лишнего не почувствовала.
— Катя!
— Я двадцать три года уже Катя. Эх ты, Андрей свет Петрович. Ладно, повидала, привет от бабушки передала, пора и честь знать. Прощай, Андрюша, вряд ли ещё увидимся, Ленинград — город большой.
Она развернулась и пошла по аллее. Я догнал её, ухватил за рукав, заглянул в лицо. Конечно же, она плакала — прежними, крупными и частыми, Катькиными слезами.
— Ты всё правильно сказала, — начал я, не выпуская её рукава.
Она дёрнулась, но не сильно.
— Всё правильно, — повторил я. — Только ты судишь не того Андрея. Того Андрея больше нет. Он исчез, а за глупость свою заплатил сполна.
— И теперь ты другой? — не глядя на меня, поинтересовалась она.
— Надеюсь. У тебя есть только один способ узнать.
— Какой? — быстро повернувшись ко мне, спросила она.
— Не убегай, — попросил я. — Пойдём со мной в «Мемориал», пожалуйста, я не могу отменить, я сегодня выступаю с докладом.
— О Городе? — воскликнула она.
— Нет, конечно, что ты. Просто об Ухтлаге. Я пишу книгу об Ухтлаге.
— Кому нужна такая книга? Кому охота про такое читать.
— Она нужна всем. Даже тем, кто не знает, что она им нужна. Даже тем, кто никогда её не прочтёт.
— Как это? — спросила Катька, по-прежнему, по-детски распахивая глаза от удивления.
— Очень просто. У бабушки твоей йод есть?
— Есть пузырёк.
— Она его хоть раз открывала?
— Не помню, — сдвинув брови, сказала Катька. — Она его берегла, где бы ещё достала.
— Значит, он ей нужен?
— Всегда у тебя всё с вывертами, — засмеялась Катька. — Ничего по-простому.
— А тебе хочется по-простому?
Она задумалась и долго молчала, осторожно трогая носком туфли пробившийся сквозь асфальт зелёный росток. Если она сейчас согласится, загадал я, то всё будет хорошо.
— Ладно, — сказала, наконец, Катька. — Схожу с тобой на твой «Мемориал»[73]. Где только слово такое нашли, язык сломаешь, пока выговоришь.
— Это с латыни. Значит «что-то, благодаря чему сохраняется память», — ответил я. — Побежали, надо такси поймать, иначе не успеем.
2
— С Богом, — сказал Дмитрий Афанасьевич и шагнул в сторону, к проектору.
Я вышел на сцену. Небольшой зал был полон, сидели даже в проходах. Десятки взглядов скрещивались на мне: любопытных, подбадривающих, враждебных, равнодушных. Я откашлялся и заговорил.
— Что такое страна? Это некоторая территория, на которой проживает группа людей, объединённая, как правило, общим языком, общими традициями и общей историей. В интересах этих людей — защищать свою территорию от внешних посягательств, разумно использовать её природные ресурсы и организовать производство таким образом, чтобы иметь всё необходимое для жизни. Все согласны с таким определением?
— А национальная гордость? — крикнули из зала.
— Лично я считаю, что гордиться своей национальностью — всё равно что гордиться тем, что ты блондин, — сказал я.
В зале зашумели.
— Поскольку я в очевидном меньшинстве, — попытался я перекричать гомон, — то скажем, что национальная гордость — это часть традиций. Есть ещё возражения?
Зал притих, и я продолжил.
— Если следовать этому определению, то величие страны определяется в первую очередь тем, насколько разумно она использует свои природные и человеческие ресурсы, насколько хорошо — безопасно и в достатке — живёт её население.
— Кто сказал, что хорошо — это всего лишь безопасно и в достатке? — снова крикнули из зала.
— Я готов выслушать и обсудить любое другое определение, — предложил я.
Зал снова загудел, заспорил, но никто не встал.
— Ну что ж, воспользуемся пока моим, — сказал я. — Главная задача страны, согласно этому определению, — обеспечить своим гражданам жизнь, в которой нет преступников, никто не голодает, у всех есть крыша над головой. Все одеты, обуты, все больные имеют доступ к качественному лечению, все желающие — к качественному образованию. Все люди, способные трудиться, трудятся и получают за свой труд достойное вознаграждение.
— Это и есть коммунизм, — крикнули из зала.
— Возможно, — согласился я. — С одной маленькой, но весьма важной поправкой. В идеальной стране, о которой мы рассуждаем, никто не боится говорить то, что он думает. Любой человек может высказать любую мысль без
