я выпятил, понятно из контекста, — сказал я. — А о чём я умолчал?
— Перечислять слишком долго, — серьёзно ответил он. — Скажу о главном. Вы забыли объяснить, чем были вызваны эти так называемые репрессии.
— Обострением классовой борьбы? — ехидно поинтересовался я.
— Крайне острыми социально-экономическими противоречиями в жизни страны, из которых в короткие сроки необходимо было найти выход. Пока этот выход искали, ошибок избежать не удалось, — спокойно ответил он.
Определённо, папа Вити Киселёва был одним из самых интересных противников, с которыми мне приходилось иметь дело.
— А чем были вызваны эти крайне острые социально-экономические противоречия? — спросил я.
И снова он ответил мгновенно, словно весь этот разговор уже состоялся и сейчас он просто повторял сказанное:
— Первой мировой войной, развязанной силами мирового империализма.
— В войне участвовало больше тридцати стран, почему же только в России возникли эти противоречия?
— Либо вы плохо образованы, либо надеетесь, что плохо образован я, — ответил он, поморщившись.
— Я знаю, что Первая мировая война привела к антиправительственным выступлениям и смене режима во многих странах, — торопливо сказал я и поймал себя на том, что подражаю ему, говорю бесцветными гладкими фразами. — Тем не менее ни в одной из них, включая гитлеровскую Германию, уничтожение собственных граждан не приняло таких масштабов, даже в относительных цифрах, не в абсолютных.
— Ни одна другая страна не пыталась сделать то, что пытался сделать СССР, — построить первое в мире равноправное общество.
— И в процессе построения этого равноправного общества власти лишили всяческих прав примерно четверть населения. Людей пытали, расстреливали, ссылали, доводили до самоубийства. Во имя светлого равноправного будущего, которое так и не наступило.
— Оно не настало из-за таких, как вы, — сказал он, и первый раз за всё время разговора голос его потерял механическую холодную ровность. — Из-за людей, которых так пугают временные трудности, что они забывают великую цель. Таких людей надо перевоспитывать любыми доступными методами. У каждой великой цели есть цена. Иначе она не была бы великой.
— Лес рубят — щепки летят? — спросил я.
Он не ответил, шагнул к столу, достал из кармана пачку сигарет, повертел в руках, снова сунул в карман, подошёл ко мне поближе, сказал, глядя мне прямо в глаза жёстким цепким взглядом:
— Я пришёл сюда не идеологические споры вести, с вами их вести бессмысленно, вы слишком молоды и слишком распропагандированы тем, что нынче происходит. Я пришёл сообщить вам, что мой сын ваших уроков посещать больше не будет. В следующем учебном году он перейдёт в другую школу. Кроме этого, я подал жалобу в роно и гороно с требованием отстранить вас от работы в системе образования. Я также сообщил о вас в соответствующие органы.
Он обошёл меня, как предмет, не глядя, и вышел в учительскую. Женщина встала со стула, прошла мимо, пахнуло дорогими духами, и я не удержался, сказал елейным голосом:
— Какие у вас приятные духи. Это «Шанель»?
— «Риччи», — гордо сказала она.
Муж обернулся, глянул на меня режущим взглядом, полным глубокой, застарелой, вечной ненависти, и исчез за шкафами. Я подождал, пока хлопнет дверь, не сомневался, что она хлопнет на всю школу, но не дождался, осторожно выглянул из-за шкафа. Киселёвых в учительской не было, дверь была закрыта. Старичок географ по-прежнему сидел в углу у телевизора и смотрел на меня со странным выражением, словно я заболел какой-то неприличной болезнью.
— Андрюша, ты знаешь, с кем сейчас говорил? — спросил он.
— Конечно. С папой Вити Киселёва из девятого «Б».
— Я так и думал, — сказал Николай Иванович, удовлетворённо кивая головой. — Ты просто не знаешь.
— Чего?
— Папа Вити Киселёва работает в КГБ. Завотделом или отделением, не знаю, как там у них называется. Это получается майор, а может, и полковник, ты у директора спроси, он точно знает.
Ай да директор, подумал я, ай да молодец. Это ж надо уметь — так человека подставить.
— Что будешь делать? — спросил географ.
— Ничего, Николай Иванович. Времена нынче не те. Не бойтесь.
— Да мне-то что бояться, — торопливо ответил он. — Я вообще ни при чём.
Я вышел из комнаты, прошёл длинным пустым коридором на другой конец этажа и только на лестнице вспомнил про оставшийся в учительской портфель с контрольными. Ничего, подождут до завтра и контрольные, и их оболтусы-авторы.
— Что так рано, Андрей Петрович? — спросила сидевшая на выходе техничка.
— Наше дело молодое, — изображая весёлость, ответил я, вышел во двор и задумался, куда бы податься. Разумнее всего в таком настроении отправиться домой, но ехать туда не было смысла, потому что встреча начиналась через три часа. Я решил пойти пешком, успокоиться, обдумать происшедшее, перекусить где-нибудь по дороге. Поплутав по узким старым переулочкам, дважды по рассеянности свернув не туда, я вышел к Крюкову каналу, дошёл до Никольского сада, присел на лавочку, закрыл глаза, повторил в уме разговор с Киселёвым-старшим, вспомнил Киселёва-младшего, невысокого коренастого молчаливого парня из тех ребят, которых всегда замечаешь последними. Разговор оставил неприятный привкус, и я не мог понять почему. Переубедить собеседника я не надеялся, своих позиций не сдал, не сказал ничего лишнего, не сорвался на крик, не боялся последствий, и всё же на душе было противно и как-то неловко, как у спортсмена, что должен был прийти первым, а пришёл вторым.
Кто-то сел рядом на лавочку, я поморщился, не открывая глаз: мест вокруг полно, для чего непременно садиться рядом, мешать человеку думать. Наверняка пенсионер какой-нибудь, которому скучно и хочется обсудить нашу бурлящую политическую жизнь. Ну и пусть, тут главное — не смотреть, он посидит и уйдёт. Я выждал пару минут, сосед не уходил, и я не выдержал, приоткрыл глаза, слегка скосил их влево, увидел стройные ноги, юбку-варёнку, книгу, лежащую на загорелых коленях. Книга показалась знакомой, я скосил глаза сильнее, пытаясь прочесть название на корешке.
— Так и думала, что книжку ты раньше распознаешь. Потому и с собой взяла, — произнёс странно знакомый голос.
Я распахнул глаза, вскочил, она засмеялась, сказала:
— Ну, здравствуй, Андрей свет Петрович. Как живёшь-поживаешь?
— Ты как здесь… Ты давно… Ты откуда? И как ты меня нашла?!
— Искала, вот и нашла, — улыбаясь, сказала Катька.
— Но… как? И вообще, что ты здесь делаешь?
— Я тут живу, Андрюша. Вот уж год скоро. В Питере полтысячи школ. По десять школ в неделю, целый год и получится.
— Разве я не оставил тебе адреса? — краснея, спросил я.
— Ты Корнееву оставил, а он сказал, что потерял.
— Но как ты нашла меня именно здесь? Я сюда совершенно случайно забрёл.
— Да я ж за тобой от школы иду.
