есть люди, до сих пор уверенные, что меня посадили за дело.
— А теперь они начнут думать по-другому?
— Я думаю, что да. Хотя бы некоторые из них.
— Я не понимаю, почему мы всё время должны оправдываться, доказывать свою невиновность, просить о реабилитации, — возмутилась Ося. — Почему мы должны радоваться, что Фурцева нашла в себе смелость признать очевидное? Это она должна радоваться.
— Ты меня нарочно злишь, да? — спросила Алла.
Ося пожала плечами, но газету с заключительной речью Хрущёва всё-таки купила, прочитала, долго сидела у окна, потом позвонила Алле. Аллы не было дома, трубку взял Марик.
— Лучше так, чем никак, — сказал он. — И лучше сегодня, чем завтра. Ты думаешь о себе. А думать надо о Камилле, о Мишке с Гришкой, о Лёнькином Борисе.
— Наверное, ты прав, — со вздохом согласилась Ося.
Вдруг все заговорили про «оттепель». Никто не знал, что это такое — «оттепель», но все говорили, что она настала. Сталина убрали из Мавзолея, в «Новом мире» опубликовали «Один день из жизни Ивана Денисовича», новые поэты, молодые, сердитые, лохматые, выступали в огромных залах и на площадях, космонавты шагали по красной дорожке, из Уголовного кодекса убрали понятие «враг народа».
— Всё, ребята, — сказал Лёня. — Кошмар кончился, начинается нормальная жизнь. Наступило другое время.
— Не может быть другого времени, когда люди остались прежними, — сказала Ося, но её никто не услышал. Витас бы услышал её, но вот уже больше года, как он исчез, перестал звонить и писать не только Осе, но и Марику с Аллой, и Марине, и Лёне. Ося набралась смелости и позвонила ему, телефон не ответил. Она позвонила ещё раз, через день, долго, внимательно слушала длинные гудки, потом повесила трубку.
Работала она по-прежнему в Павловске. Работа ей нравилась: медленный, осторожный процесс возвращения, воссоздания былого, возрождения скульптур, картин, мебели из полного почти небытия действовал на неё целительно. Если мог возродиться сожжённый, разграбленный, дотла разорённый Павловск, значит, и для неё было не всё потеряно. Нравились ей и люди, работавшие рядом, фанатично влюблённые в своё дело и делавшие его независимо от политики, идеологических установок, вкусов, мод и стилей. Постепенно собрался вокруг неё кружок молодых, Петиного возраста или чуть постарше, ребят, умеющих думать и готовых слушать, глядя на которых она тоже почти верила, что наступили иные времена. Она много рисовала, но не выставлялась. Рисование в лагере было делом интимным, очень часто тайным, и это осталось в ней, рисовать она могла только для себя, показывать свои работы — только самым близким людям.
С лагерными друзьями она теперь общалась реже, у всех были свои семьи, свои проблемы, свои заботы, даже Маринино долгое одиночество закончилось — Мурат, похоронив мать, перебрался в Ленинград. Дважды в год, на Новый год и на день смерти Сталина, все собирались у неё дома, обменивались новостями, вспоминали, пели лагерные песни, звучавшие всё страннее и страннее в их новой спокойной, благополучной жизни. Почему-то легче всего ей было с Петей. Виделись они редко — он кончил институт и работал конструктором в известном конструкторском бюро, так стремительно продвигаясь по служебной лестнице, что Ося перестала следить. С ним она обсуждала самиздатовские стихи и книги, с ним говорила о космосе и о Боге, о «Деле валютчиков»[69] и об отношениях с Китаем. Но и у Пети была своя жизнь, своя семья, ему тоже частенько бывало не до неё. Её приятели-сослуживцы по выходным занимались молодыми своими делами, всё чаще и чаще она оставалась одна, совсем одна, всё чаще и чаще вспоминала Витаса, то ругая себя нещадно, то отчаянно жалея.
Осенью шестьдесят первого по дороге с работы домой она забыла в поезде зонтик. Как нарочно, тут же пошёл дождь, да не простой, а проливной, библейской силы, с громом, молниями и градом размером с добрый лесной орех. Ося постояла на вокзале, не решаясь шагнуть под разверзшиеся небесные хляби, но делать было нечего, она спрятала сумку под плащ, чтобы не промокли лежавшие в ней книги, потуже затянула платок, шагнула на улицу из-под крыши и удивилась, почему не чувствует дождя. Посмотрев наверх, она увидела над собой большой чёрный зонт, обернулась, глянула прямо в знакомые синие глаза и остановилась как вкопанная.
— Я не смог, — сказал он. — Но если тебе неприятно, я тут же уеду, я поэтому и ждал тебя на вокзале.
Ося взяла его под руку, прижалась плечом к его плечу, сказала:
— Пойдём, пожалуйста, мне мокро, холодно и очень хочется горячего чая.
Они провели вместе три прекрасных дня, потом он уехал — в его театре была большая премьера. Они ничего не обещали друг другу, не принимали никаких решений, но обоим было ясно: что-то произошло, что-то изменилось, а к лучшему или к худшему — знает только время.
В шестьдесят втором Пете дали две комнаты в четырёхкомнатной коммунальной квартире. Он решился, пригласил Осю на новоселье. Танюшка, увидев Осю, обрадовалась, бросилась ей навстречу со счастливым визгом. Надя посмотрела подозрительно на Осю, на Петю, но ничего не сказала. Вечером, когда Петя отправился провожать гостей, она подсела к Осе, читавшей Тане сказку, сказала:
— Я-то думала, у нас всё по-честному.
— Что именно? — стараясь не выглядеть виноватой, спросила Ося.
— У него семья, работа, ребёнок, второго вот ждём. Богом вас прошу, оставьте вы его в покое.
— Честное слово, Надя, — сказала Ося. — Я не понимаю, чего вы так боитесь.
Хлопнула входная дверь, Таня выбежала в прихожую, к отцу.
— Вот этого и боюсь, — быстрым злым шёпотом ответила Надя. — Что вы не понимаете.
Петя позвонил ей спустя два дня, сказал виновато:
— Не подумал я, Надька нас засекла, скандал мне устроила. Ей нервничать нельзя сейчас, она в положении.
— Я всё понимаю, — торопливо заверила Ося. — Конечно. Ты только позвони, скажи, кто родился.
Он позвонил через полгода, крикнул счастливо в трубку:
— Сын. Сын родился, Андрюха. Куницын Андрей Петрович. Четыре килограмма восемьдесят граммов.
— Здоровяк, — поразилась Ося. — А Надя как?
— Всё отлично, — сказал он. — Всё просто замечательно. Ну, я побежал.
Новый, шестьдесят четвёртый год они опять встречали все вместе, на сей раз у Аллы с Мариком, в новой, только что полученной двухкомнатной квартире. Поели, попели, посмотрели «Голубой огонёк», Алла вдруг сказала:
— А у нас с Мариком будет юбилей, мы познакомились в сорок четвёртом.
— И со мной ты познакомилась в сорок четвёртом, — заметила Марина.
— А со мной — в сорок шестом, — добавил Лёня.
— Как всё-таки быстро… — сказала Лёнина жена, и никто не переспросил,
