ладонью по ляжке Татьяны, его, Максовой, невесты. Макс решил, что плебейский цинизм Пальчикова перешел все границы. С невоспитанностью Пальчикова можно было смиряться, если он не вступал на чужую территорию. Ухаживания, адюльтер, сексуальные отношения, по мнению Макса, были совершенно противопоказаны Пальчикову. Поэтому дело даже не в том, что Пальчиков осмелился заигрывать с Максовой невестой, Максу противен был сам факт непристойного флирта в исполнении Пальчикова. По мнению Макса, это было не его, не Пальчикова. Так же, как не его, не Пальчикова, были богемность, религиозность и богатство. «Знай свое место!» – вот что крикнул Макс уходящему Пальчикову. Пальчиков не помнил, чтобы он проводил рукой по ляжке Максовой невесты. Пальчиков подозревал, что Максу это пригрезилось или Максу об этом зачем-то нашептал Побудилин. Побудилин успокаивал бушевавшего Макса, удерживал Макса, чтобы тот не набил морду Пальчикову. Пальчикову казалось, что взгляд у Побудилина в этот момент был не азартным и не торжествующим, а испуганным и виноватым.
Пальчиков думал, что Побудилин не желал рассорить Макса с Пальчиковым, что наговор на Пальчикова у Побудилина получился произвольным, инстинктивным, шутливым. Пальчиков думал, что Побудилин так коряво мог отреагировать на другое проникновение Пальчикова на чужую территорию – проникновение подлинное, не фигуральное. Был случай, когда пьяный Пальчиков, оставшись неприкаянным из-за разведенных мостов, влез в комнату Побудилина в студенческой общаге и там заночевал. Побудилина и его новой пассии дома не было. На следующий день Пальчиков извинился за свое поведение. Пассия и Побудилин простили его скрепя сердца, пассия, вероятно, выговаривала мягкотелому Побудилину, что его дружок Пальчиков обесчестил их брачное ложе, разорил семейное гнездышко.
Пальчиков допускал, что Побудилин не соврал Максу о приставаниях Пальчикова к Татьяне. Пальчиков в тот вечер был сильно пьян, мало что помнил, но в его памяти откуда-то взялся образ белого, гладкого, крепкого женского бедра. Возможно, это и была Танькина ляжка…
Почему к Пальчикову потерял интерес Генкин? Потому что Макс раздружился с Пальчиковым. Генкин благоволил к Пальчикову, пока к Пальчикову благоволил Макс.
Пальчиков хотел загладить перед однокашниками свою неясную вину. Он боялся, что его жертвенность и покаянность покажутся им вымученными. Заглаживать фантомную вину – лишь усугублять ее.
Спустя несколько лет после выпуска из университета Пальчиков встретил Макса на Невском. Было это на пасху. Пальчиков издалека крикнул: «Макс, Христос воскрес». Макс не успел отпрянуть. Они обнялись. А Пальчиков даже прикоснулся губами к щеке Макса. В глазах Макса копотливая тревожность сменилась благодарностью. Это выглядело чересчур по-простонародному, чего не обязательно делать в большом городе, в Питере, на Невском проспекте. Однокашники зашли в кафе. Через некоторое время в кафе, видимо, вызвоненный Максом, появился Побудилин. Весь вечер Побудилин очень улыбался: то ли любовался, как помирились Макс с Пальчиковым, то ли ожидал метаморфозы этого скорого мира. Вместо метаморфозы Пальчиков, захмелев, начал с театральной напористостью говорить о некой породе людей, которые всюду диктуют свою волю. Было понятно, что он говорил в том числе и о Максе. Макс помалкивал с досадливостью, но как провинившийся. А Побудилин улыбался все сильнее и сильнее.
Больше Пальчиков с однокашниками не виделся. Иногда в соцсетях он следил за их жизнью. Он понял, что и Макс, и Побудилин с женами развелись, что у Генкина есть дочь, которой он гордился, но состоял ли он в браке, из статусов и фотографий было неясно.
«Почему они сохранили дружбу, а у него нет друзей? – размышлял Пальчиков. – Почему по отношению ко мне у них главенствовал вопрос: что он себе позволяет? Они считают, что я нарушаю некую иерархию симпатий, привязанностей и отчуждений, которая держит этот мир. Человек должен быть достоин одного и не достоин другого. Я не знаю, так ли уж я им отвратителен? Я хочу, чтобы они высказались определенно, что я собой представляю, чего я стою, кто я есть?»
Пальчиков видел, что он и Макс идеологически разные люди. Пальчикова, например, всегда удивляло, почему нравственно чистый Макс не любил сильные стороны России, что такого непоправимого и непростительного он замечал в России, чего не замечал Пальчиков?
Пальчиков помнил, как однажды сказал, что ни на ком и никогда нельзя ставить крест. Помнил, как и Побудилин с ним согласился, кивая головой. Помнил, как встрепенулся Макс: «Можно ставить крест, и кресты такие ставят, и кресты такие стоят». Помнил, как Побудилин смутился.
Пальчиков не знал, зачем Макс пригласил его на лекцию Аверинцева, – его, явно не достойного лекции Аверинцева. Макс не взял на лекцию ни Генкина, ни Побудилина, а его, Пальчикова, взял. И слушал восторженного Пальчикова после лекции и был явно рад тому, что Пальчикова восхитила не только ученость Аверинцева, но и то, каким Аверинцев был. Пальчикова восхитило, что Аверинцев, пролив на себя во время лекции чашку кофе, нисколько не расстроился, стряхнул жидкость с пиджака и галстука и продолжил говорить о Византии, цитировать Гёте по-немецки, рассказывать о лексической игре «Секретер». Пальчикову был памятен тот вечер середины 80-х годов не только лекцией Аверинцева, но и единодушием с Максом.
Отсутствие встречи с Побудилиным, Генкиным, Максом позволяло тлеть остаткам надежды и сочувствия. Зачем такая встреча? – думал Пальчиков. – Сентиментальность стариков безумна, и тошнотворна пикировка стариков. Ты не убедишь Макса в том, что стал кротким и созидательным. Ты себя в этом не можешь убедить.
25. Старший брат
Старший брат Пальчикова Алексей, ближе к своей смерти, говорил младшему: «Жалко, Андрей, что я тебя упустил». Старший был старше младшего на десять лет.
Андрей теперь решал: что Алексей упустил в нем?
Алексей мотал срок, прошел «малолетку», вернулся двадцатилетним, в наколках, пропорциональный, сильный (туберкулез открылся позднее), с благоприобретенной пружинистой неторопливостью, как у тигра перед прыжком. Правда, казалось Андрею, Алексей так никогда и не прыгнул по-настоящему, по-тигриному. Отцу Алексей рассказывал о тюрьме, младшему брату нет. Андрей знал, что Алексей сидел напрасно, за кого-то, чью-то вину на себя взял. Алексей больше не оступился. На старое Алексея не тянуло, видимо, действительно, этого старого в Алексее было немного. Криминального Андрей в Алексее не видел, зато зэковское в Алексее засело крепко. Зэковским было в Алексее то, что он никогда не матерился. Нецензурщина для идейных зэков – лексика табуированная, непроизносимая. Алексей говорил вежливо, смущенно, но твердо смотрел в глаза. Алексей любил смягчительные обороты, ласкательные слова. Он любил говорить не «обедать» и не «есть», а «кушать». Ему нравилось думать, что зэки – вечные малые дети. Еще зэковской в Алексее была любовь к амулетам, иконкам. Старший брат говорил: «Меня ведь Алексеем в честь человека Божьего Алексея
