культов и вожди грандиозных восстаний. Через их узкие монголоидные глаза прошли тысячи доисторических солнц, их руками вершились судьбы великих империй… Бывшие повелители мира, они лежали в своих земляных усыпальницах и ждали обещанного их религией воскрешения. Деяния их изгладились из памяти потомков, никто не помнил даже их имена, но Герман, с его верой в безграничность познания, допускал, что где-то там, в пожелтевших костях, туго свернутые, закрученные в спирали ДНК, воспоминания, а может быть, и души погребенных дремлют, дожидаясь своего часа, и что когда-нибудь – возможно, еще на его веку – наука сможет их пробудить.
Здесь сохранились руины множества древних селений и городов, в том числе еще не открытых. Занесенные прахом, поросшие травами и кустарниками, они принимали очертания холмов и веками покоились под этим зеленым саваном, ожидая своего Эванса или Шлимана. Едва ли не каждый год в Турском крае находили что-нибудь этакое – то греческую факторию, то укрепленное поселение донских (борщевских) славян, то хазарскую сторожевую башню. Над стенами этих городов просвистели тучи скифских и половецких стрел, по их улицам бродили неведомые Вергилии и Сократы, авторы утраченных трактатов и поэм (быть может, еще таившихся там, под слоем земли, на куске пергамента или закаленной в огне пожара глиняной табличке); в их двориках целовались, под тайным взором своего Шекспира, степные Ромео и Джульетты…
Здесь еще горели во прахе следы армий Тимура и Чингисхана. Они пили воду из этих рек, они ставили свои юрты на этих равнинах, где теперь тупомордые тракторы влачили свое жалкое патентованное существование. Герман навсегда запомнил, как однажды, во время раскопок на западе края, его отряд наткнулся на сакму, древнюю степную дорогу. То была широкая полоса утрамбованной земли, уходившая куда-то в поля, за пределы раскопа. Земля в этом месте была настолько твердой, что взламывать ее пришлось кирками, и те гулко звенели, ударяясь о ее поверхность. Поздно вечером, когда лагерь уснул, Герман пришел на раскоп, припал ухом к дороге и слушал, слушал, чувствуя, как впечатанный в землю грохот копыт пробирает его до самого сердца. В небе катилась злая, расхристанная луна, ничего, кроме себя самой, не освещавшая, окрестные луга и заросли были едва различимы, настолько, что казались лишь чуть более светлыми пластами и оттенками мрака, и эта предвечная мгла вокруг еще усиливала остроту переживания – ведь, может быть, точно так же когда-то, в лихую воронью ночь, припадал ухом к земле ханский гонец, слушая, не скачут ли вдали посланные за ним вдогонку нукеры мятежного нойона…
Неожиданно луна пропала: над Германом бесшумно выросла фигура Дятлова, одного из рабочих экспедиции. Тот стоял и не мигая смотрел на него, копая во рту зубочисткой.
– Монету потерял, – объяснил Герман, поспешно вставая. – Десять рублей, юбилейные.
Дятлов, тридцатилетний бугай, молчун и бездельник, нанятый в подмогу отряду в соседней деревне, страдал бессонницей и до глубокой ночи бродил в окрестностях лагеря, нагуливая сон. Был он немного с придурью: товарищи, другие такие же полуночники, не раз видели его в зарослях у реки, где он, громко хлопая в ладоши, зачем-то распугивал дремлющих птиц.
– А, – сказал Дятлов и густо рыгнул, продолжая орудовать зубочисткой. – Так это с утра надо. В потемках чтó найдешь.
Герман вернулся к себе в палатку, а ночью, выйдя по нужде, увидел, как Дятлов ползает с фонариком по раскопу, разыскивая несуществующую десятку.
Через эту степь прошли десятки народов, в том числе и таких, от которых не сохранилось даже названия. Некоторые из них были совсем крошечными, числом всего в несколько сот человек, но и они пронесли через это пространство свои пестрые мифологии, свои верования и надежды, свое особое, другим не свойственное представление о мире. Самость пронесли свою. Иногда Герману казалось, что он слышит в ночи их песни, скрип их кибиток, хрипловатые переклички их пастушеских рожков. Он рано, еще с первых своих экспедиций, стал задумываться о том, чем жили эти народы, во что верили, куда и почему ушли. И чем больше задумывался, тем больше приходил к убеждению: несмотря на всю примитивность их быта и экономик, зачастую сводившихся к перегону с места на место стада овец, в главном, как понимал его Герман, они не отличались от нас. В основе их картины мира лежало то же стремление к чему-то высшему, надмирному, та же детская жажда его, которая поныне пронизывает человеческую культуру. Впервые на эту мысль его навела одна давняя находка. Было это еще на втором курсе, Герман тогда работал на комплексе «бронзовых» курганов под Турском. Расчищая погребение кочевника, мужчины лет тридцати-сорока, принадлежавшего к срубной культуре, он нашел у него в ногах печной горшок, обычный в ту пору предмет погребального инвентаря. На стенках горшка имелся узор в виде вдавленных точек, на первый взгляд расставленных произвольно и в то же время что-то смутно напоминающих. Очистив горшок от земли, Герман долго вертел его в руках, пытаясь понять значение узора, и вдруг – обожгла его радостная догадка. На горшке были изображены созвездия, с одной стороны – Дракона, с другой – Большой Медведицы. Погребению было три с лишним тысячи лет, покойник жил во времена Троянской войны. Горшок был самой примитивной работы, лепной, кособокий, обожженный, судя по цвету, на костре или в простейшем очаге. Такая грубая, неказистая вещь явно не могла принадлежать кому-то из племенной верхушки, вождю или священнику, которым, в силу некоторого развития, было свойственно иногда задумываться о высоком. В нем готовил пищу обыкновенный дикарь, который только и знал, что пытался выжить в степи, где холод, бескормица и хищные звери, особенно из числа двуногих, существенно осложняли эту задачу. Но уже тогда, три с лишним тысячи назад, этот безвестный кочевник поглядывал в ночное небо. И, вероятно, мечтал о нем, как мечтал временами и Герман, над головой у которого горели такие же созвездия.
3
На раскопки Герман начал ездить в шестнадцать лет, не дожидаясь поступления на исторический факультет, тогда уже вполне предрешенного. В свою первую экспедицию он попал благодаря содействию отца. Уступая просьбе Германа, он пристроил его в студенческий отряд, работавший под началом университетского знакомого. Состоял тот отряд в основном из крепких, бывалых старшекурсников, битых степными ветрами, работа была не из легких, особенно с непривычки, но Герман, упрямством пошедший в мать, а трудолюбием в отца, быстро освоился и уже к концу экспедиции, продлившейся чуть больше месяца, показывал себя в деле не хуже остальных. За это время с ним произошла знаменательная метаморфоза: приехав туда щуплым застенчивым подростком, он уезжал
