почти ровней тех старшекурсников, загорелым и возмужавшим, о чем на раскопе, где парни работали голыми по пояс, не раз свидетельствовали взгляды молоденьких чертежниц. С тех пор копать он ездил регулярно, сначала во время школьных каникул, а после в паузах между сессиями.
Поначалу это были обычные студенческие экспедиции, расслабленные, неторопливые, с непременным флиртом, гитарой и бутылкой портвейна, тайно распиваемой по вечерам. Такие экспедиции, их еще называют академическими, проводились всегда в летнее время, короткими сменами практикантов, по две-три недели каждая, и своей легкомысленной атмосферой мало чем отличались от жизни в пионерском лагере. Были они всем хороши, кроме одного: участникам их ничего не платили и только кормили трижды в день да обеспечивали простейшим жильем, вроде палатки или дощатого барака; иногда, в виде исключения, подкидывали денег на карманные расходы. Но позднее, уже нагуляв мышцу, Герман узнал о существовании в городе частных археологических контор. Об этих конторах мы рассказывали выше: занимались они преимущественно шурфовками да в редких случаях, если доставался подряд пожирнее, раскапывали небольшие поселения и курганы, мешавшие строительству какой-нибудь фабрики или дорожной развязки. Нанимали туда, как правило, случайных людей, далеких от науки, большею частью грубых, немолодых, тертых жизнью мужиков, вроде летчика Юры или колхозника Жеребилова, о юных чертежницах не было и помину, зато платили прилично, и Герман, недолго думая, зафрахтовался в одну из таких контор; впоследствии, желая посвятить раскопкам больше времени, перевелся на заочное отделение.
Пресловутые тайны древних были, однако, не единственной причиной, побуждавшей его на целые недели, а иногда и месяцы отказываться от городских удобств. С первых же экспедиций Герману полюбился сам этот образ жизни, бесприютный, бродячий, с постоянной сменой дикого, вольного пейзажа, как бы вращавшегося вокруг той точки, где он и его товарищи разбивали свой лагерь. Ему полюбилось ночевать в палатке, чуя сквозь зыбкую двойную оболочку, ткани и сна, как дышит и бесшумно движется вокруг громадный, усеянный звездами мир; полюбилось трястись по степным дорогам в пыльном, прокуренном УАЗе, слушать веселую болтовню товарищей и, забыв обо всем на свете, с такой же веселой беспечностью в сердце глядеть в окно; полюбилось работать в поле от зари до зари, сладко шалея от палящего зноя, а вечером, налившись приятной усталостью, ужинать у костра или в битком набитой полевой кухне, окутанной чадом, сквозь который едва пробивался свет подслеповатой лампочки. В этой жизни было что-то первобытное, киммерийское. В конце концов, точно так же проводил свои дни тот древний кочевник, владелец «звездного» горшка, только вместо фургона у него была кибитка, а вместо палатки из нейлона – убогая юрта, крытая звериными шкурами.
В то же время археология, какой узнал ее Герман, была достаточно далека от бытующего романтического представления о ней. Здесь было очень много рутины и мало событий, эту рутину хоть сколько-нибудь нарушающих – всех этих «сенсационных» находок и «грандиозных» научных открытий, которые непременно возникают в сознании большинства при слове «археолог». Находки, даже самые пустяковые, случались на раскопках нечасто, а уж подлинные открытия и подавно. Так, разбирая курган (откуда происходило большинство значимых находок), археологи не чаяли найти в нем нетронутое погребение: на одно такое часто приходилось три-четыре ограбленных, и притом еще в древности. Да и в этом нетронутом лежал обычно какой-нибудь убогий кувшин, раздавленный за столетия толщей просевшего грунта, или бесформенный хрупкий лоскут, в котором было мудрено угадать остатки истлевшего седла. Металлические предметы – наконечники копий и стрел, монеты, шлемы и стремена – доставали из земли в таком состоянии, что до музеев из них добирались единицы, да и то после того, как над ними поколдовали реставраторы. Раскапывая городище, иногда за месяцы труда находили только груду битой керамики да столько же обглоданных костей – всё, что соизволили оставить потомкам его древние жители. Конечно, бывали порой и настоящие удачи, о которых потом писали в газетах и снимали бодрые телевизионные репортажи. Так, однажды Герман участвовал в расчистке погребения гоплита, греческого тяжеловооруженного воина, похороненного на берегу Азовского моря. Его доспехи, две тысячи лет пролежавшие в песке, без доступа влаги, сохранились так хорошо, словно были сделаны вчера. На щите и шлеме виднелись вмятинки и царапины, оставленные, вероятно, оружием местных варваров. (Понаехавший из города репортер настырно совал им в лица микрофон, задавая нелепейшие вопросы и гениально путая гоплита с гопником.) Но у каждого археолога такие находки случались от силы несколько раз в жизни, и порой проходили годы, прежде чем в твои руки попадало хоть что-нибудь стоящее.
Здесь было много тяжелой однообразной работы, ничем по сути не отличавшейся от работы обычного землекопа. Герман всегда усмехался, когда видел в каком-нибудь фильме прекрасную археологиню, беззаботно обмахивающую кисточкой греческую амфору. Да, кисточка у них была, но доставали ее в последнюю очередь (если вообще доставали), а прежде нужно было перекидать тонны земли, разумеется вручную, ибо использовать технику на раскопках строго воспрещалось. В некоторых местах грунт был до того твердый и каменистый, что вскрывать его приходилось ломом или киркой, с превеликим трудом отколупывая по маленькому кусочку. После восьми часов такой работы крепкий мужчина падал без сил, и еще несколько дней спустя кружка в его руке танцевала, расплескивая чай.
Здесь были зной, ветер и комары, были песчаные бури, после которых еда омерзительно скрипела на зубах, а мыло в душе становилось шершавым, как язык собаки. Здесь были миазмы, поднимавшиеся от реки, и не дающие уснуть по ночам нескончаемые лягушечьи серенады.
Но были и всевозможные чудеса, которые сполна искупали тяготы экспедиционной жизни. Чудеса эти были незначительны на первый взгляд, но, возможно, именно они, а вовсе не деньги и любопытство, побуждали человека месяцами жить и трудиться в степи, лишь иногда как бы сквозь дымку вспоминая, что где-то там, в городе, его ждут жена, дети, горячая ванна и чистая, не набитая песком постель.
Здесь было необыкновенное ощущение пространства, неведомое жителям лесных краев, особенно в ясную погоду, когда ландшафт просматривался чуть ли не на сто километров вокруг, и Герман, копая где-нибудь на юру, с удивлением обнаруживал, что видит кошку, сидящую на крыше в далекой деревне.
Здесь были дары, которыми щедро осыпали их окрестные рощицы и поля. Почти все лето и первую половину осени их кормила степь: в июне поспевали дикорастущая вишня и абрикос, в августе – яблоки и ежевика, в сентябре – шиповник, боярышник и терн. В выходные весь лагерь отправлялся на сбор урожая, и повар, вечно хмельной золотозубый пират в косынке, варил на ужин ведерную кастрюлю компота, густого
