солому подожгли, и слоны, увидев горящих верблюдов, которых погонщики пустили прямо на них, в страхе бросились врассыпную. Он рассказывал о прекрасном предании, изложенном в малоизвестной китайской рукописи XIV века. Согласно ему Тамерлан, возвращаясь из очередного похода против моголов, окончательно им разгромленных, остановил свое войско в горах Тянь-Шаня и, обратившись назад, «опечатал Север». По его приказу на снегу развели костер, и писарь, ученый мулла, длинной головней начертал в воздухе огненную эмирскую печать – в знак того, что тамошние кочевники больше никогда не нападут на его империю.
Над креслом Германа нависали, грозя обвалиться (но никогда не обваливаясь), вавилонские башни из рукописей и книг. Здесь были рефераты и курсовые студентов, растрепанные черновики отца, толстенные справочники и словари, но прежде всего, конечно, книги по истории. Не умещаясь на полках, они горными кручами возвышались на крышках стеллажей, на тумбочке, подоконнике и столе, на маленьком пианино, глухом и немом, с одной запавшею клавишей, а кое-где даже и на полу. Когда-то кабинет был самой просторной комнатой в квартире, но постепенно книжный натиск превратил ее в захламленную, сумрачную берлогу, наполненную тяжелым, дубленым запахом библиотеки. Некоторые друзья отца, из тех, что пошире в плечах, протискивались сюда боком. Не удержавшись в своих берегах, книжное море выплеснулось наружу: в прихожую и спальню родителей; полки висели даже на кухне (туда были сосланы романы и прочие литературные «пустяки»). Особое место в кабинете занимал высокий, мореного дуба шкафчик с резными накладками на дверцах. В нем стояли, зазывно темнея корешками, три монографии отца, об Аттиле, Тимуре и Чингисхане, изданные на двадцати шести языках. Переводили его главным образом на языки народов СССР, но было и несколько иностранных. Иногда, заскучав, Герман брал какой-нибудь румынский перевод и рассеянно листал, пытаясь различить сквозь непонятные слова знакомое ему содержание.
Дух великой троицы жил в этих комнатах не только под обложками книг. В советские годы, когда имя отца погрохатывало в ученой среде, ему часто дарили изображения его «любимцев» – то бюстик, то картинку, то барельеф, то пеструю китайскую вышивку на шелке. Участник многих научных съездов и конференций, он привозил их со всего Союза, и ныне эти подарки, часто диковатые на вид, во множестве украшали стены и полки родительской квартиры.
Особенно его привечали в Средней Азии, где отцу, прославленному биографу местных кумиров, Тимура и Чингисхана, оказывали почти царский прием. Когда-то он регулярно, иногда дважды в год, ездил туда в научные командировки и сибаритствовал, как сам вспоминал с улыбкой, греясь в лучах неистощимого восточного гостеприимства. Однажды, в восьмидесятые, он привез из Ташкента три больших деревянных фигурки, подаренных ему тамошней Академией наук. Фигурки были сделаны мастерски, на заказ, известным в то время скульптором-узбеком. Выполнены они были в экспрессивной и несколько архаичной манере и напоминали языческих божков: козлобородый, лукавый, чуть косящий глазом Аттила, с витыми рогами дьявола на лбу, суровый и царственный Тимур, с тяжелой складкой на переносице, как бы опечаленный какой-то смертною думой, и особенно удавшийся резчику, устрашающе живой и жестокий, похожий на злого духа Чингисхан. С той поры истуканы, так их прозвали в семье, прочно водворились на шкаф с переводами.
В детстве эта деревянная троица влекла и завораживала Германа. Иногда он украдкой заходил в кабинет, когда там не было отца, и подолгу стоял, разглядывая их резные клинописные лица. Для него в этих идолах воплощалось всё то древнее, сказочное, что таилось в историях отца (и сами эти истории приобретали под их неусыпным взором особую выразительность). Первые двое, Тимур и Аттила, вызывали в нем только любопытство, а вот Чингисхан пугал: долго его взгляда Герман выдержать не мог. Выражение его лица имело свойство меняться под разными углами, приобретая то злобное, то насмешливое, то искусительное выражение. Казалось, задержись на нем глазами чуть дольше – и подмигнет…
О скором приходе нового Чингисхана отец говорил совершенно серьезно, но без малейшей тревоги в голосе, в своей обычной благодушной манере. Не потому, разумеется, что приветствовал этот приход. Важной особенностью его характера было сочетание двух качеств, по мнению Германа, несовместимых. Он был убежденным фаталистом и при этом, кажется, абсолютно счастливым человеком. Если нужно было бы предъявить миру образец безмятежного спокойствия, Герман не колеблясь указал бы на отца. Извержение исторических вулканов он считал явлением естественным и неотвратимым. А единственно разумным, что можно сделать в таких обстоятельствах – не спорить с геологией и просто вовремя отдалиться на безопасное расстояние.
2
Герман не знал, прав ли отец насчет Чингисхана, но с тем, что в степи заключается некая сила, может быть даже сверхъестественная, соглашался вполне. Он много раз чувствовал ее, эту силу, и тянулся к ней – с тех самых пор, когда впервые узнал ее, пожив за городом, на своих первых раскопках.
Та экспедиция, летняя, от университета, яркой огненной вспышкой врезалась ему в память. Проходила она в глуши, на границе с Калмыкией, в страшную сорокаградусную жару, от которой дрожал и плавился воздух, в песчаной местности, называемой по совпадению «турской Сахарой». Вечерами, после работы, наскоро смыв с себя липкую грязь в дощатой кабинке, Герман любил побыть со степью наедине. Большинство участников экспедиции, особенно уроженцы других краев (в отряде были студенты из Питера и Москвы), не проявляло к тамошнему пейзажу ни малейшего интереса; плоский, полупустынный ландшафт, с редкими чахлыми перелесками, оставлял их вполне равнодушными. Но Герман знал: нужно посидеть где-нибудь в уединении, на холме, чтобы почувствовать пробегающие вокруг легчайшие электрические разряды. Чтобы увидеть пыль, поднимаемую вдали невидимым войском. Чтобы услышать звяканье сбруи и ржание призрачных лошадей…
Конечно, тогда его воображение еще питали рассказы, относительно недавно слышанные им в кабинете отца. Но и сейчас, после нескольких лет тряских скитаний (и, казалось бы, привычки), когда эти рассказы уже затуманились в его памяти, он продолжал испытывать такую же детскую завороженность перед степью и чувствовать магические токи, исходящие от ее волнистых равнин. И как тогда, при первом знакомстве с нею, источником этого чувства было великое прошлое степи и его тайны, которые Герману, по-своему перенявшему исследовательский зуд отца, страстно хотелось разгадать.
Ведь даже здесь, на этом сравнительно небольшом клочке необъятного степного пространства, который назывался Турским краем, тайны эти были – неисчислимы… Здесь были рассеяны тысячи курганов всех возможных эпох, так что весь Турский край представлял собой как бы один гигантский некрополь с удивительно пестрым и многочисленным населением, далеко еще не открывший всех своих загадок. В них покоились ханы, цари, полководцы, пророки и богатыри, жрецы неведомых
