Отчуждение - Сафия Фаттахова

Дни падают в выделенные им лунки памяти. Иногда Лиза их ловит, как рыбок в заводной магнитной рыбалке, на аромат пустого флакона от духов или ретропост в соцсетях. Мода на психические расстройства уже почти уходит, точнее, их разнообразие стало новой нормой. Две ее подруги учатся на психотерапевтов, да и сама Лиза, запутавшись в суфийском [9] самосовершенствовании, раз в месяц проглядывает курсы второго высшего при Московском институте психоанализа – сокращенно МИП.

У ее дочки Аси есть черненький обучаемый робот Wow Wee MIP, который они почти сразу стали называть просто МИПом. МИП легко забирается на циновки и не врезается в шкафы, но все равно иногда падает, огорченно восклицая, как американский подросток восьмидесятых: «О-оу». Инструкция обещала, что он будет сохранять равновесие и возить легкие предметы на пластмассовом подносике, но он все роняет, плохо обучается и разве что танцует безупречно. Лиза невольно сопрягает образы в не очень гладкий каламбур – будто другой МИП будет с ней таким же неуклюжим и неуместным, как этот, только в отличие от робота институт и сам не умеет танцевать, и никого не научит, подсунет вместо танца аутентичное движение или контактную импровизацию. «О-оу», – шепчет Лиза вместе с роботом, сожалея, что вряд ли станет хорошим психотерапевтом: она мало сопереживает другим, почти не подключается к эмоциям собеседника. Ее равнодушие не дотягивает до расстройства аутистического спектра и уж тем более не оборачивается опасной психопатией, но воробьиное сочувствие все же кажется Лизе изъяном, ей неприятно отличаться от большинства именно в этом.

Мимоза и олеандр

Лиза смотрит на лернейскую гидру в окошке зума: психотерапевтическая группа звучит онлайн уже девять месяцев. У гидры вырастает еще одна голова – Эльмира только что присоединилась, зеленые наушники блестят и распадаются на пиксели. Лиза едва заметно машет Эльмире рукой, пытаясь уловить мысль Арины – психотерапевта, которая ведет группу.

– Может быть, это и хорошо, что у тебя есть такая защита. Лизонька, твоя, как ты говоришь, холодность – пластырь, а под ним рана. И если даже можно было бы взять и вмиг убрать этот пластырь, снять защиту, то я бы все равно не советовала делать это в спешке. Сначала надо подготовиться, залечить рану, а потом уже лететь контактировать с миром.

Туман и рассредоточенность – вот ее основные чувства на терапевтических сессиях. В фантастическом сюжете это могло бы значить, что аппарат стирания памяти не справился с задачей или что путешествие во времени задело пространственно-временную ткань. Куда интереснее дежурной трактовки: «Твоя психика выставляет блоки, она защищает тебя от неприятных открытий». У психики Лизы черный пояс по тхэквондо – она идеально справляется с ролью телохранительницы.

Лиза машинально ковыряет трещину на пятке, отдирая маленький кусочек кожи, и выныривает из тумана, чтобы вникнуть в финальную реплику Арины:

– Оказывается, мимоза растет большим деревом. Лиза, ты же в Турции, у вас там растет мимоза?

Мимоза, кажется, тут не растет, Лиза ни разу ее не видела. Вечером после онлайн-сессии она прочитает, что в Турции есть и мимоза, и ее злой брат-двойник – ивовая акация, ложная мимоза. У всего есть теневая изнанка, дурная копия. Какую мимозу видела Арина: настоящую или поддельную?

– Не знаю даже. У меня вокруг только бугенвиллея и олеандр.

Олеандр на побережье практически всюду. Он дышит колониальной роскошью и просится в название какого-нибудь незамысловатого детектива или любовного романа: олеандр моего сердца, жестокий олеандр. Все в нем ядовито, и турки называют его заккумом. Ведь заккум – это дерево геенны, пища грешника.

Участницы психотерапевтической группы смотрят друг на друга, как в артхаусном пандемическом триллере: сплошь зум-окошки, грани одной общей художественной территории. Лиза по очереди закрепляет видео каждой участницы, и оно занимает весь экран, и можно разглядывать цветы на чужих окнах, бревна в стенах чужих домов, книги на полках чужих шкафов. В прошлом октябре она нашла на полке за плечом одной участницы точно такую же детскую книжку, которую читала с Асей несколько лет назад, – про науку, с картонными дверками. Ей даже захотелось отомкнуть микрофон и вставить про это ремарку, но слова не находились, остроумие тогда покинуло ее, а неловкость, как прилив, заполняла ямки в песке ее тела.

За девять месяцев Лиза вынула пару колечек из кольчуги, скучала по психотерапевтическим четвергам, почти сблизилась, почти доверяла, без стеснения рассказывала о разводе, конфликтах с дочерью и постоянном беспокойстве.

И все же отчуждение хохочет некрасивым призраком где-то в темноте, будто в башенках над зачарованным замком. Ее ежедневные молитвы, и вера в иную жизнь, и убежденность в существовании моральных норм отделяют Лизу от всех (или так ей кажется). Она не носит хиджаб на сессиях, ведь в группе только женщины, хотя однажды показалась в длинном сером химаре [10]. Иногда невозмутимая или привычно тревожная, Лиза не поворачивается к ним той своей стороной, которая неуместна на психотерапии, той, где стыдливость ценится, женщине лучше оставаться дома и нельзя путешествовать одной, а радоваться предстоящему сексу вне брака неприемлемо. Настоящая Лиза живет в мире, где не празднуют дни рождения [11] и не мечтают о колдовском даре, а на терапию приходит ее урезанная бесплатная версия. Иногда ей кажется, что эти сессии вообще бессмысленны, если ее ключевые ценности неприличны в гештальт-пространстве. Ведь религиозная мораль не допускает для другого никакой иной морали. Но Лиза все равно приходит, говорит о себе, жалуется и смеется, и это забирает силу и придает силу, а значит, совсем уж бессмысленным делом не считается.

Цветет олеандр, цветет мимоза, Арина вяжет темный плед, чтобы укрыть всех страждущих.

Выход там же, где вход

Грядки у соседских домов пролетают за окнами, похожие на золотую пахлаву. Как фисташки поверх сладких квадратиков, над землей высятся юные ростки. Небо покрывается рябью легких весенних облаков, высоко висит лимонная мишень солнца.

Они с Асей поворачивают в переулок близ мечети. Салима, жена имама, машет им, приглашая на чай. Лизе общаться не хочется: до встречи в зуме надо успеть поесть и поработать. Она паркуется у заборчика, высовывается из окна: мераба [12], как ваши дела. Отказывается от чая, принимает в дар несколько яблок, прощается. «Йе, йе» (ешь, ешь), – кричит из сада пожилая женщина, мать имама. В голове начинает крутиться песенка бременских музыкантов, и Лиза выжимает сцепление. От яркого солнца