Отчуждение - Сафия Фаттахова

Цвет морской волны, самый драгоценный цвет фломастера. Иногда волны на самом деле отсвечивают этим оттенком. Лиза вспоминает, как лет в восемь поехала отдыхать в пансионат, рисовала под дождем, а потом заболела конъюнктивитом. Глаза слипались, их промывали чаем, а все потому, что конъюнктивит – болезнь грязных рук, говорила мама. Когда Ася рисует с подружками, Лиза напрягается, зачем трогать одни и те же карандаши, но не произносит ни слова.

Дети ходят по камням, но март холодный, плавать никто не хочет. Райхан опускает хлопковую маску с рисунком магнолий на подбородок: на пляже отеля никого, еще не сезон.

– Ужас, бальзам с губ от этой маски стирается все время.

Лиза отзывается:

– А я не могу найти бальзам без воска, одно время все гуглила, надоело, хожу так.

– Надо без воска?

– Непонятно. Могу тебе прочитать занудную лекцию.

Райхан смеется:

– Давай-давай, мне точно надо лекцию на нетривиальную тему. Я последние месяцы слушаю только про арт-терапию и анальную фазу, у меня передоз. Гони про воск, женщина, может, я что-то не то делаю.

Лиза морщит нос и рассказывает:

– Видишь, это такая серая зона, что ли. Классические ученые приводили воск в качестве примера вещества, которое не пропускает воду, и если на коже рук застынет капля воска, то омовение не будет действительно. Но те же ученые писали, что оливковое масло, нанесенное на кожу, не преграждает путь воде, хотя прекрасно знали, что масло гидрофобное. Короче, разница не столько в том, отталкивает вещество воду или нет, а в том, образует ли оно отчетливо видную пленку. Обычный свечной воск, конечно, ее образует. Но пчелиный воск, карнаубский в креме, в туши не застывает такой пленкой, он пастообразный. Ученые писали не про это. И так возникает парадокс.

– Парадокс карнаубского воска!

Лиза хмыкает:

– Именно. Почти кот Шрёдингера. Вроде субстанция совсем другая, и явной пленки-корочки нет. Но в книгах черным по белому написано, что воск на коже препятствует омовению, и ни один ученый пока не готов пойти против текста и сказать, что есть окейный воск. Да и, может, он и вправду не окейный.

– Я смываю все перед омовением, бальзам тоже. Но, в общем, радости декоративной косметики, судя по всему, не для нас.

Море шумит, Лиза неотрывно следит за Асей, боится, что та поскользнется на мокром камне.

– Свеклой вот можно щеки красить.

Райхан хохочет, запрокидывая голову, бахрома на ее бежевом палантине подрагивает. Лиза продолжает:

– Вообще я ищу без, но воск даже в каяле. Нашла вот одну тушь, ничего так. Идея для стартапа, скажи.

– Да ну нет, прогорим, все не настолько сознательны, это никому не нужно. Помнишь, в Москве открывалась халяльная клиника, с таким шумом. Закрылась через год, мусульманам это не надо.

– Обесцениваешь своих же?

Райхан улыбается:

– Я очень осознанно токсична. Просто многое требует сосредоточенности. А сосредоточенность в дефиците.

Лиза смотрит на белую пену, в мыслях отмахиваясь от дурацкого сравнения с латте. В пятнадцать лет она сидела с подружками в кафе, и они пили гадкий латте в сетевой пиццерии, было не очень вкусно, но Лиза допила до конца. Одноклассница заглянула в ее стакан на высокой ножке и прыснула: «Знаешь, на что это похоже? На грязную пену, которая остается на стенках ванны!» Лиза смеялась на все кафе, а вечером по телефону рассказала про это своему молодому человеку. «Отвратительно. Что у тебя за подруги!» – неожиданно возмутился он. Больше Лиза в кафе с подружками не ходила, созванивалась с ними все реже.

Воспоминание немного болезненное, но Лиза почему-то чувствует яркую, светлую радость, с такой она даже не знакома – как будто тебя обернули золотой фольгой и медленно смахивают с тела излишки кисточкой. Она не понимает, откуда взялось это чувство. «Может быть, какое-то пищевое отравление?» – думает она и сама осознает, какая это глупая версия. Радость рисует ямочки на ее щеках, Лиза расслабляет ступни, вглядывается в горизонт. Райхан зарывает ладони в мелкие камешки галечного пляжа и тоже кажется веселой и спокойной. Она фотографирует узкий мыс справа и отправляет в соцсеть. Лиза фантастически счастлива, как белая зефирина в какао, как нечаянно проросшая арбузная косточка. Туристы оставляют на пляже мусор, и арбузные ростки всходят у шезлонгов.

– Просто восторг тут, да? Смотри, луна вместе с солнцем. – Райхан обнимает подругу.

Лиза отвечает медленно:

– Да, я почему-то тоже очень счастлива.

Нечеловеческий страх

Южная весна разгоняется. Турчанки стирают циновки и вывешивают на балконах и оградах у домов. Косые и волнистые линии на коврах слегка бледнеют каждую весну, просыхая под лучами солнца и ведя свой путь к неизбежному выцветанию. По ночам еще идут дожди, штормовой ветер опрокидывает сушилки на верандах.

В деревнях и коттеджных поселках садовники подрезают ветки, приносят удобрения, удаляют загрубевшие нижние побеги с пальм. Отели подкрашивают фасады архитектурными консилерами и хайлайтерами. Все надеются на грядущее лето, потому что в прошлом году ковид выжег весь высокий сезон дотла. Пустые бассейны пахнут хлором и безнадежностью.

Беспокойно Лизе: ей кажется, что в ней что-то разладилось. Каждый день ее охватывают чувства сильнее, чем раньше. Иногда они объяснимы, но словно подсвечены, вывернуты на максимум. Иногда она не понимает, что их вызвало: к чему и кого она ревнует с таким жаром? Чего она боится, покупая лимонад в кафе? Но самое странное даже не это. Порой ее посещают эмоции, которые неведомы человеческому сердцу. По меньшей мере Лизе они неведомы. Она не знает, как их назвать, где они начинаются и кончаются. Они северное сияние и муравьиная лапка, они пчелиный рой, они свет и морок. Чудовищная алекситимия выбивает Лизу, как хозяйки выбивают ковры этой синей, в тон морю и небу, весной.

Лиза ведет Асю в три на большую прибрежную площадку с крутой горкой и деревянными качелями – детские часы (сленг пандемии) на улице ограничены. На Асе платье с пайетками и желтая курточка из главного местного магазина одежды: симпатично, повседневно, дешево, в этом трикотаже и хлопке ходит половина взрослых турок и едва ли не все здешние дети. На качелях сидит девочка в такой же желтой куртке, как у Аси, а мальчик в зеленой того же кроя взбирается по веревочной лесенке.

– Мама, смотри, как я могу! – выкрикивает Ася главную фразу каждого ребенка (не всего ли человечества вне зависимости от возраста?) и бежит к дощатой горке.

Лиза садится на скамеечку, поправляет полы светло-голубого шифонового платья. Сегодня ветрено, и Лиза надела свитер прямо под него. Она пожалела об этом почти сразу: когда