«писатели». Однако выборочные идеи из «Государства» флорентийского госсекретаря им по наследству передались. «Эффективный менеджер» Макиавелли изучил.
Основа незыблемости власти – страх. «Страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно». Макиавелли подчеркивает, что страх не должен быть сопряжен с покушением на имущество: «люди скорее простят смерть отца, нежели потерю имущества». Нынешним не осилить: на что власть, если нельзя поразжиться чужим имуществом. Зато точно усвоен принцип: «Государь не доложен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит более милосердия, ибо избыток милосердия потворствует беспорядку». ИХ Alma Mater на этом принципе была основана, на нем же существовала ранее и существует поныне.
Лучший способ установления и поддержания тотального страха – наличие или создание врага. «Мудрый государь и сам должен, когда позволяют обстоятельства, искусно создавать себе врагов, чтобы, одержав над ними верх, явиться в ещё большем величье» (Флоренция, 1513 год).
Создание внутренних врагов – дело техники. С января 1918 года этим и занимаются. Для образа внешнего – лучше Грузии сегодня не найти. Не с Америкой же тягаться. Или Китаем!
###
И.А. Бунин в мае 1941 года писал в письме Н.Д. Телешову: «Я сед, сух, худ, но ещё ядовит. Очень хочу домой». Последняя фраза стала знаменитой. Именно на нее ссылался А.Н. Толстой в своем письме И.В. Сталину. Примерно в это же время сам Толстой получил от Бунина открытку, в которой писатель просил содействовать в получении какого-нибудь гонорара за издававшиеся в СССР его произведения. Эта открытка – акт отчаяния, учитывая, что была написана человеку, к которому Бунин испытывал нескрываемое презрение: «…я в таком ужасном положении никогда не был – стал совершенно нищ… и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной».
Сопоставив текст открытки с припиской к письму Телешову, Толстой пришел к выводу о возможном решении Бунина вернуться «домой». В письме диктатору Толстой испрашивал «позволение» предпринять шаги в этом направлении. Однако началась война, и вопрос был снят. После войны к нему вернулись: с «самого верха» было спущено высочайшее пожелание «склонить Бунина к возвращению». Во всяком случае, не по своей инициативе посол во Франции А.Е. Богомолов уговаривал K.M. Симонова «подтолкнуть Бунина к мысли о возвращении». Симонов в «Истории тяжелой воды» пишет, что с «охотой взял на себя это неофициальное поручение». Что из этого получилось, известно. «Закусив удила», Бунин долго гонял заиндевевшего Симонова вопросами: «А где Бабель… талантливый писатель, совсем не слышно?», «А что Пильняк, не люблю его, но имя известное?», «Мейерхольд гремел, гремел, а теперь о нем ни слова» и т. д. Симонов якобы отвечал односложно: «Не могу знать».
Действительно, война склонила Бунина к некоторому «полевению». Настолько, что он в мае 45-го года в эйфории от победы над немцами, которых он ненавидел не менее большевиков, «оскоромился»: принял приглашение посла Богомолова и присутствовал на приеме в советском посольстве, данном в честь Победы. После этого эмиграция отвернулась от него, а такие ближайшие люди, как Борис Зайцев, так и не подали ему руки вплоть до смерти. Однако не только о возвращении в Совдепию, но даже о поездке туда с «открытой обратной визой» речи быть не могло.
В том же мае 1941 года, когда отправлялось письмо Телешову, слушая московское радио о том, что какой-то «народный певец» живет в каком-то «чудном уголке» и поет: «Слово Сталина в народе золотой течет струей», Бунин воскликнул: «Ехать в эту подлую, изолгавшуюся страну!» («Устами Буниных», Посев, 2005.)
Значительно позже он получил от Телешова описание празднований по случаю 800-летия Москвы. Помимо прочего Телешов писал: «Жаль, что ты не использовал тот срок, когда набрана твоя большая книга, <…> тогда ты мог быть и сыт по горло, и богат и в таком большом почете». По этому поводу Бунин писал М. Алданову: «Прочитав это, я целый час рвал на себе волосы. А потом успокоился: что могло бы быть мне вместо сытости, богатства и почета от Жданова и Фадеева, который, кажется, не меньший мерзавец, чем Жданов».
Короче, ни при каком нищенствовании в эмиграции, ни при каких благах в России («с колоколами будут встречать», предрекал Толстой при их последней встрече в 36-м году), ни при каких условиях не мог Бунин приехать в Советскую Россию. Это было бы предательством самого себя, своего человеческого достоинства, своей чести и своей совести, своего права мыслить, жить и творить свободно.
«Очень хочу домой!» – «Домой» – естественно, это Озёрки Орловской губернии, Елецкая гимназия, Орел и роман с Варварой Пащенко, это общение с Чеховым, ресторан «Палкинъ», это «Антоновские яблоки» и «Легкое дыхание». Это нормальная страна, с вменяемыми законами жизни, родным языком, трудолюбивым большинством, с впитанной с молоком матери родной культурой. «Вспомнил лесок Поганое, – глушь, березняк, трава и цветы по пояс, – и как бежал однажды над ним вот такой же дождик, и я дышал этой березовой и полевой, хлебной сладостью и всей, всей прелестью России…» («Окаянные дни»). Это память о планете под названием Россия, не имевшей ничего общего с той страной, куда его робко пытались заманить.
Даже «открытая обратная виза» не могла отретушировать его холодной ненависти, его органического омерзения к режиму и, главное, к тому народонаселению, которое это режим востребовало и которое его питало. В этом смысле он мог бы подписаться под известными словами Романа Гуля (о них позже).
Впрочем, и своих слов ему хватало.
«Кто смеет учить меня любви к ней (России. – А.Я.) Один из недавних русских беженцев рассказывает, между прочим, в своих записях о тех забавах, которым предавались в одном местечке красноармейцы, как они убили однажды какого-то нищего старика (по их подозрению богатого), жившего в своей хибарке совсем одиноко, с одной худой собачонкой. Ах, говорится в записках, как ужасно металась и выла эта собачонка вокруг трупа и какую лютую ненависть приобрела она после этого ко всем красноармейцам: лишь только завидит издали красноармейскую шинель, тотчас же вихрем несется, захлебываясь от яростного лая! Я прочел это с ужасом и восторгом, и вот молю Бога, чтобы Он до моего последнего издыхания продлил во мне подобную собачью святую ненависть к русскому Каину». (Миссия русской эмиграции. Речь, произнесенная в Париже 16 февраля 1924 года.)
Этому и учусь у моего великого учителя.
И я молю Всевышнего о том же.
###
Как-то, когда ещё жил в России, пытался позвонить по телефону Ж-2-20-32. Номер изменился. Возмужал. Букву Ж упразднили. Циферку прибавили. Телефонизация шагает по стране. Стало 272-20-32!.. Никого из старых соседей уже не было, и быть не могло. А если
