клюет в хорошую погоду, а ведь рыбаков лучше него Нед вообще не знал. Это было как-то связано с ветром, который пробуждал в рыбе активность, с дождем, наполнявшим соленую толщу воды кислородом, с прямым солнечным светом, от которого рыба становилась вялой. Нед силился вспомнить, но он лишь однажды случайно слышал, как Билл рассказывал об этом Мэгги или, возможно, Тоби.
Скворец постучал большим пальцем по своей леске.
– Поклевки есть?
– Ни одной.
Скворец не оставлял удочку в покое, поднимал и опускал грузило, царапал им по дну. Он то и дело проверял наживку. Та крепко сидела на крючке.
– С лодкой было бы лучше.
Неда передернуло.
– Где нам взять лодку?
– Просто говорю. Что лучше ловить с лодки.
– Конечно, лучше. Но лодки у нас нет. И если ты не знаешь что-то, чего не знаю я, то в ближайшее время это не изменится.
Голос Неда был ровным, хотя кровь так и бухала в ушах.
Какое-то время оба молчали. Неду не хотелось думать о лодках. Он вспоминал пальцы отца, блуждающие по кроличьему меху. Вспоминал братьев. Он злился на Скворца, злился, что его друг не довольствуется тем, что у них есть, не радуется этому солнечному безветренному дню.
Скворец снова накрутил леску на катушку.
– От Тоби что-нибудь слышно?
– Давно уже нет. Наверное, он еще в резерве. Их обещали отправить на фронт, только если положение ухудшится.
– Ага. – Скворец снова закинул удочку, подождал, пока грузило уйдет на глубину. – Думаешь, нас призовут?
– В газетах пишут, скоро все закончится.
– Точно. – Он приложил удилище к плечу, как винтовку, будто прицеливаясь в группу яхт, заякоренных недалеко от берега. – А Билл?
Нед наблюдал за тем, как у Скворца запутывается леска.
– Что Билл?
– В газете ничего не писали про его дивизию?
– После сдачи Сингапура ни слова.
– А письма приходили?
– Насколько знаю, нет.
Скворец резко дернул удочку, покачался из стороны в сторону.
Нед заметил в нем какую-то нерешительность.
– Если хочешь что-то сказать, говори.
Скворец все колебался. Но не задать свой вопрос не смог.
– А старик твой как там в саду? Справляется?
Пульс Неда снова участился.
– Вот ты прицепился. Это дела семейные, с чего мне тебя в них посвящать?
– Ладно, ладно. Я просто спросил. Люди всякое болтают.
– А то как же.
Они снова замолчали. Солнце опустилось ниже, кроны деревьев, пронизанные его светом, отбрасывали тени на воду. Скворец заметил несколько поклевок или сумел убедить себя, что заметил, но ни одной рыбы не вытащил. Через некоторое время он завел речь о том, как ястреб повадился красть у них цыплят и как его младшая сестра Келли теперь расхаживает по огороду с отцовским дробовиком, полная решимости отпугнуть птицу или даже пальнуть по ней.
Нед попытался представить Келли с тяжелым дробовиком в руках. Ей было никак не больше тринадцати. Волосы цвета соломы, непроницаемое лицо. Крепкий орешек. В руках у такой девчонки даже дробовик смотрелся уместно.
Ни разу за все время, проведенное на причале, Нед не ощутил поклевки. Он убеждал себя, что расстраиваться не стоит – этим летом он выбрал себе роль охотника на кроликов. Нестрашно, если рыбная ловля не задастся. И все-таки на душе у него скребли кошки. Он дважды резко осадил Скворца. И все эти разговоры: про армейские шляпы, про утерянную отцом гордость, про братьев, превратившихся в далекие тени войны. И это его жгучее желание обзавестись собственной лодкой. Никогда в жизни он ничего так не хотел. Все его существо заполняло желание, и никакой стыд или сила воли не могли выдавить его из души Неда.
Итак, пока темнели речные воды, а рыба оставалась равнодушной к наживке, мечты Неда о лодке вернулись к своему истоку, к далекой ночной встрече с безумным китом. Воспоминание придало остаткам этого дня – золотистого дня без намека на добычу – мрачный окрас ужаса, отчужденности и звездного света.
3
Десять лет спустя Нед снова вспомнил о ночной встрече с безумным китом. К тому времени он покинул Лимберлост и ушел в леса на востоке. Он работал в бригаде лесорубов, валил огромные эвкалипты, древних колоссов с твердой древесиной призрачного оттенка. Некоторые из них поднимались ввысь на сотню ярдов, чтобы щекотать листьями щеку неба. Ароматный сок, похожий на кровь, сочился из ран, которые наносили деревьям мужчины с топорами.
Нед был самым молодым на лесоповале. А еще он был бригадиром. Он получил эту должность благодаря тому, что мало пил, а остальные лесорубы пили так, будто им за это платили. В конце каждого рабочего дня они возвращались в свой лагерь и там измывались уже над самими собой с тем же ожесточением, какое обрушивали на Белых Рыцарей (так они прозвали огромные бледные эвкалипты). Они заливали себе в глотки целые озера пива и целые реки коричневатого жгучего рома. Развалившись в тени Белых Рыцарей, они пели, дрались и кричали до рвоты, звали жен и валились без памяти в свои палатки.
Когда Неда сделали главным, начальство поставило перед ним одну-единственную задачу: оставаться трезвым, чтобы хаос не поглотил весь лагерь. В рабочие дни он номинально руководил лесорубами – людьми опытными, закаленными десятилетиями войны с деревьями. Они редко испытывали нужду говорить друг с другом, даже когда валили самых больших Рыцарей, обрубали им ветви и стаскивали бледные, словно светящиеся стволы в лесовоз. Никто из них не нуждался в руководстве Неда, хотя обычно лесорубы послушно дожидались его кивка, сощурившись в свете заходящего солнца, и только потом заканчивали рабочий день.
Пока Нед вел грузовик обратно в лагерь, мужики начинали пить уже в кузове. Вечерами он сидел, откинувшись, улыбался и потягивал лагер, не позволяя себе больше одной бутылки, а лесорубы на его глазах превращались в лесных гоблинов, пьяневших не только от спиртного, но и от сладкого липкого сока поверженных врагов. Нед будил их на рассвете, затаскивал в грузовик, отвозил на делянку с останками искалеченных деревьев и вываливал рядом с холодными топорами, рядом с пилами в пятнах сока.
Однажды вечером после особенно изнурительной борьбы с Рыцарями разговоры в лагере приобрели совсем уж непристойный характер. Речь шла о шлюхах, о мокрых щелях, о содомии. Высказывались мнения, что занозы от сношения со смазанным воском древесным дуплом в конечном счете лучше долго не заживающих ран, полученных в неудачном браке. Нед не считал себя ханжой, но ощущал крайнюю неловкость, слушая такие разговоры, особенно трезвым. Подбросив полено в костер, он вернулся на свое место, а потом и вовсе ушел гулять по
