одном каталоге.
Он внимательно рассмотрел картину: потемневшее лицо матери, баюкающей ребенка, трагически согбенную позу, яркие цвета.
— Это же… не оригинал? — уточнил он.
— Конечно нет. Это репродукция из ограниченного тиража. Их выпустили всего пятьдесят штук. Я купила ее со своего первого гонорара. Это было еще до того, как я приобрела эту квартиру, — она понизила голос. — На самом деле у меня есть оригинал Хусейна, очень маленькая картина, вот она. Купила по чистой случайности, мне очень повезло. Сейчас, конечно, мне уже никаких денег бы не хватило.
— Интересно, — сказал Реми, полюбовавшись оригиналом, — у вас такой же вкус, как у моего отца. В музыке, в искусстве, да во всем.
Дина покраснела.
— Сирус очень сильно на меня повлиял, — призналась она. — Ты знал, что я впервые побывала на концерте классической музыки с твоим отцом и его мамой?
— Вы знали мою бабушку?
— Не очень хорошо, но знала. Иногда они приглашали меня на концерты. Для девушки вроде меня это была настоящая роскошь.
— Не понимаю, почему отец на вас не женился. Вы же очень друг другу подходите. — Слова сорвались с языка, не успел он опомниться. Реми осекся, потрясенный собственной дерзостью. — Простите. Это совсем не мое дело.
— Ничего, — Дина потупилась, посмотрела на свои ладони и подняла голову. — Мы сильно поссорились, когда я… Он не хотел, чтобы я уезжала учиться в Лондон. Но для меня… Видишь ли, мои родители из низов среднего класса. Отец работал клерком в Центральном банке. А я получила стипендию, это был шанс, который выпадает раз в жизни. Я не послушалась Сируса и уехала. Думала, он меня дождется. — Дина улыбнулась, но ее глаза выражали грусть. — Я была наивной. Ничего не понимала. Твоя бабушка не хотела, чтобы он женился на мне, девушке из бедной семьи. К моменту моего возвращения я для него была пройденным этапом. А потом, несколько лет спустя, он встретил Ширин и совершенно потерял голову. Влюбился в нее без памяти. Ширин была такой красоткой. Всё при ней, как говорится. И у ее семьи водились денежки. Вот так… — Дина пожала плечами.
Реми вдруг ощутил себя лично ответственным за случившееся несколько десятков лет назад.
— Мне так жаль, — повторил он.
Дина покачала головой.
— Мальчик мой, с тех пор столько воды утекло. Я жалею только об одном: что Сирус и Ширин были несчастливы. Я так надеялась, что ему повезет.
Реми допил вино, и Дина тут же встала и налила ему еще.
— Два дня назад случилось кое-что странное, — проговорил он. — Не хотел рассказывать по телефону. У мамы поднялся жар. Я был уверен, что… потеряю ее. В бреду она начала повторять папино имя. «Сирус, Силу, мой дорогой», — твердила она. Я так обрадовался. Думаю, они по-своему любили друг друга.
Дина стояла к нему спиной, но Реми заметил, как она напряглась, и пожалел о своих словах, которые, должно быть, ее ранили. Когда она наконец повернулась и протянула ему бокал, он вопросительно на нее посмотрел. Дурачок, зря он ей поверил, когда Дина сказала, будто жалеет, что Сирус и Ширин были несчастливы.
Дина села на диван напротив него.
— Она звала Силу? А еще что-то говорила?
Реми догадался, что она все еще любит его отца, и решил больше ничего не рассказывать.
— Нет, больше ничего. Потом она успокоилась.
— Понятно. — Дина сложила руки на коленях. — Чего только не бывает за закрытыми дверьми.
— Это верно, — Реми решил сменить тему. Он вкратце рассказал Дине о Моназ и его планах усыновить ребенка. — Я хотел попросить вас составить контракт, — заключил он.
— Я-то помогу, — ответила Дина. — Но если она передумает, эта бумажка окажется бесполезной. Ни один индийский суд никогда не отнимет ребенка у родной матери.
— Это еще не все. Вчера она сказала, что хочет поехать в Америку и пожить у нас до родов.
— Ого! — воскликнула Дина. — Да у этой девчонки мозги на месте. — Она нахмурилась. — Но ты же скоро улетаешь. На оформление американской визы могут уйти месяцы. У нее есть загранпаспорт?
Реми улыбнулся. Он спросил у Моназ то же самое, но та даже его не дослушала.
— У меня туристическая виза на десять лет, дядя, — сказала она. — Два года назад мы собирались в Штаты с родителями, но мама сломала лодыжку и не смогла поехать. Все документы у меня есть. Даже отложены деньги, я могу сама купить билет. Если мне немного не хватит, уверена, тетя Шеназ поможет.
— Не говори глупости, — сказал Реми. — Если мы договоримся, я сам куплю тебе билет. Но сначала я должен посоветоваться с женой.
— Конечно, дядя. Передайте ей, что я очень честная и ответственная девушка. Я буду готовить для вас настоящую парсийскую еду и убираться, пока не родится ребенок. Обещаю, что не стану вам обузой.
Ее последние слова тронули Реми, несмотря на все его опасения. Если Моназ проживет с ними оставшиеся месяцы беременности, они успеют стать одной семьей, и тогда усыновление пройдет не так болезненно. Они с Кэти даже смогут присутствовать при родах своего сына.
— Паспорт и виза у нее есть, — сказал он Дине. — Она все продумала.
— Странно, что такая умная девушка не додумалась предохраняться, — подметила Дина. Ее резкий тон удивил Реми. — Прости, я просто не могу спокойно смотреть на девушек, которые идут на поводу у мужчин и позволяют собой пользоваться. Знаю много таких историй.
Вчера поздно вечером он сообщил Кэти новость, застав ее перед уходом на работу. Кэти сначала оторопела, потом засуетилась.
— Комната для гостей в полном беспорядке, — выпалила она.
— Это меньшая из наших проблем, дорогая, — тихо напомнил Реми.
— Мне не нравится, что у нас будет четыре месяца жить незнакомый человек. Мы ничего не знаем о ее привычках и вкусах. Мы вообще ее не знаем.
Но Реми так не считал. Хотя они с Моназ познакомились всего неделю назад, он уже ощущал с ней родство. Гаурав был прав: в их маленькой самобытной парсийской общине все были родственниками если не по крови, то по духу. Разумеется, они с Моназ воспитывались в разной среде: она выросла в захолустном Навсари в скромном доме, а он жил в роскоши в самом космополитичном городе Индии. Но Реми не сомневался, что Моназ тоже ела дхансак на завтрак по воскресеньям и ходила в храм огня в Навруз, персидский Новый год; раз двадцать смотрела «Звуки музыки», а в день рождения родители надевали ей на шею гирлянду и рисовали на лбу красную точку — тили.
— Она тебе понравится, — пообещал Реми, искренне в это веря. —
