в Россию с Великой армией, в конце концов оказался в канадской глуши, чтобы забыть о горечи от поражения своего Императора? IV
В университете начался осенний семестр, и теперь вместо прогулок к озеру профессор ходил на лекции. Видимо, он справлялся с работой: ассистенты не жаловались, и студенты вроде бы проявляли интерес к его предмету. Однако он обнаружил, что не хочет утруждать себя запоминанием имен нескольких сотен новых студентов. Дело того не стоило. Он чувствовал, что его отношения с ними будут недолги.
Макгрегоры вернулись из отпуска в Орегоне, и Скотта немало позабавило, что профессор так упорно держится за старый дом.
— Мне и в голову не приходило, доктор, что вы станете содержать два жилища, — сказал он. — Наши путешественники скоро вернутся, и вам придется решить, где вы будете жить.
— Я не могу покинуть свой кабинет. И точка, — ответил Сент-Питер.
— Ну и не покидайте! Черт возьми, у вас есть право на два дома, если вам того хочется.
Этот разговор состоялся на улице перед домом. Профессор устало поднялся наверх и лег на рундук — свое убежище от постоянно растущего утомления. Он и вправду не понимал, что делать с жильем. Он не мог заставить себя поверить, что когда-нибудь вернется жить в новый дом. Он там чужой. Он вспомнил несколько строк из стихотворения, перевода с древнескандинавского, читанные когда-то давно в одной из немногочисленных книг матери — малоформатном двухтомнике Лонгфелло издания Тикнора и Филдса в синем с золотом переплете, который всегда лежал на столике в гостиной:
Для тебя был построен дом,
Прежде чем ты родился;
Могила ждала тебя прежде,
Чем ты из утробы вышел.
Лежа на старой кушетке, он почти верил, что уже находится в этом вечном доме. Продавленные пружины напоминали бессмысленную мягкую обивку гроба изнутри. «Типично американский способ увильнуть от осознания серьезных фактов, — подумал профессор. — Какой смысл притворяться, будто можно смягчить этот последний жесткий покой?»
Он помнил время, когда одиночество смерти ужасало его, когда сама мысль о нем была невыносимой. Прежде ему казалось, что, если бы жена могла лежать рядом с ним в том же гробу, его тело осталось бы не полностью бесчувственным и то, что она рядом, послужило бы утешением. Но теперь профессор думал о вечном одиночестве с благодарностью — как об избавлении от всех обязательств, от любых усилий. В нем заключалась Истина.
Однажды утром, как раз когда Сент-Питер собирался идти на лекцию, почтальон вручил ему два конверта: один надписанный почерком Лиллиан, другой — Луи. Профессор сунул письма в карман. Их прикосновение тревожило. Письма были подозрительно тонкими — словно не содержали забавных новостей, но возвещали о внезапных решениях. Он зашагал по улице, вдыхая охлажденный озером утренний воздух и пытаясь преодолеть чувство нервозного страха.
Все утро два письма лежали в нагрудном кармане. Они были невесомы, но из-за них профессор сутулился и выглядел удручающе усталым. И погода переменилась — к полудню вдруг стало жарко и душно, словно близилась гроза. Когда занятия окончились и Сент-Питер вернулся в свой кабинет, он не испытывал интереса к обеду. Он достал письма и разодрал конверты указательным пальцем, чтобы поскорее с этим покончить. Да, все планы изменились, и по самому радостному поводу. Семья спешит домой, чтобы подготовиться к появлению маленького Марселлуса. Они отплывают шестнадцатого на «Беренгарии».
Лиллиан приписала в конце, что этой же почтой отправляет письмо Августе, которая придет и заберет у Сент-Питера ключи от нового дома. Она самый подходящий человек, чтобы открыть дом и организовать уборку. Она полностью снимет с профессора все заботы и проследит, чтобы все было должным образом приведено в порядок.
Они написали, что отплывают шестнадцатого, а сегодня семнадцатое; они уже в море. «Беренгария» идет пять дней. Сент-Питер схватил шляпу и пыльник и пошел вниз по лестнице. На полпути он замер, вернулся в кабинет и тихо закрыл за собой дверь. Он сел, забыв снять пыльник, хотя день был жаркий, а лицо вспотело. Он сидел неподвижно, неровно дыша, одна смуглая рука сжалась в кулак на письменном столе. «Должен быть способ, — твердил он себе, — должен быть какой-нибудь способ, чтобы человек, который всегда старался исполнять свои обязанности, мог в час крайней нужды избежать встречи с собственной семьей».
Он любил своих близких, был готов на любые жертвы ради них, но именно сейчас не мог с ними жить. Ему нужно быть одному. Это самое важное из всего за всю его жизнь, важнее даже, чем брак в его пылкой юности. Он не может снова жить с родными — даже с Лиллиан. Особенно с Лиллиан! Она по натуре настойчива, категорична; напоминает точеную поверхность, матрицу, пуансон, ударов которого Сент-Питер больше не в силах выносить. Если бы характер Лиллиан можно было свести к геральдической эмблеме, это была бы рука (прекрасная рука), держащая огненные стрелы — острия ее яростных любовей и ненавистей, ее четко очерченных амбиций.
— При великих несчастьях, — говорил себе профессор, — человек хочет быть один. У него есть на это право. А несчастья, что происходят внутри нас, — величайшие из всех. Уж наверное, самое печальное в мире — разлюбить, когда раньше любил.
Похоже, что для него разлюбить означало выпасть из всех домашних и общественных отношений, из своего места в человеческой семье.
Сент-Питер больше не выходил из дома в тот день. Он не покидал кабинета. Сидел за столом, склонив голову, пересматривая свою жизнь, пытаясь понять, где ошибся, объяснить себе, почему теперь хочет убежать от всего, что когда-то горячо любил.
Под вечер духота в комнате погнала его к окну. Он увидел, что близится буря. Огромные оранжевые и фиолетовые тучи надвигались от озера, а сосны у физического факультета стали чернее кипарисов и будто сжались, словно ожидая чего-то. Хлынул дождь, и похолодало.
Ливень кончился через полчаса, но к ночи поднялся сильный ветер. «Ветер будет защитой», — подумал профессор. Даже Августа вряд ли придет, вряд ли притопает вверх по лестнице в такую ночь. Странно было бояться Августу, но сейчас он ее боялся. Он решил, что сегодня вечером ему ничего не грозит. Хотя было всего пять часов дня, небо почернело, комната стала темной и зябкой. Профессор включил печку и лег на диван. Огонь отбрасывал на стену мерцающий узор света. Профессор лежал, рассеянно смотрел на него и незаметно для себя заснул. Долгое время он спал крепко и спокойно. Затем нарастающий ветер потревожил его. Сквозь сон стали проникать звуки — что-то стучало и хлопало. Профессор перевернулся на спину и уснул еще крепче.
Когда Сент-Питер наконец проснулся, комната была темна, хоть глаз коли, и наполнена газом. Тело окоченело и онемело, его тошнило, и сознание было слегка затуманено. Он понял, что произошло давно ожидаемое совпадение. Буря задула огонек в печи и захлопнула окно. Нужно встать и открыть окно. Но что, если он не встанет? Насколько человек обязан напрягаться, борясь против стечения обстоятельств? Как был бы классифицирован такой случай согласно английскому праву? Он не поднял руку на себя — обязан ли он поднять ее ради себя? V
В полночь Сент-Питер лежал у себя кабинете на рундуке, укрытый одеялами, с грелкой у ног; он знал, что сейчас полночь, потому что пробили часы Августиной церкви в парке. Сама Августа была тут же, в комнате, сидела, завернувшись в шаль, у керосиновой лампы на своем старом стуле для шитья. Она читала небольшую, сильно потрепанную религиозную книжку, которую всегда носила в сумочке. Наконец профессор заговорил с ней.
— Августа, вы давно тут?
Она встала и подошла к нему.
