каких предметов касаются, пока я рисую и ем за низким столиком в детском саду. Мать отвечала, но я не понимала, и ее каждодневное исчезновение из моей жизни так и не связалось ни с какими образами. Я не знала, как выглядит ее кабинет, как работают лабораторные приборы и производственные линии, как пахнут темно-коричневые лифты, набитые бухгалтерами и лаборантами.
Однажды мать принесла с работы брошюру, на обложке которой были стеклянные сосуды с цветными химическими порошками. Их расставили живописно, по-видимому, ориентируясь на темные голландские натюрморты, где изобилие выражалось в определенной степени беспорядка. Серебристо-белый стол на первом плане освещен, задний план черен и неразличим. Красный, охристый и ярко-желтый порошки могут быть и заводской химией, и пигментами, какими пользуются художники. Одна из бутылочек перевернута, и порошок просыпан на стол аккуратно выверенной дорожкой. Внутри брошюры – столбики названий, набранных мелким кеглем. Наверное, это был какой-то каталог или справочник – бесполезная для воображения вещь, но ничего другого у меня не было. Я часами просиживала над брошюрой, стараясь извлечь из нее разгадку, получить короткий пропуск за пределы сияющих серебристых турникетов. Я вчитывалась в сложные сочетания букв, пытаясь найти сходство с обычными знакомыми словами. Иногда я различала что-нибудь – обрывочек, осколочек, ритмическое заклинание. Чтобы натренировать глаз и ум, я начала переписывать слова из брошюры в тетрадку – это позволяло по-новому посмотреть на бесконечный список неизвестных мне веществ, соединиться с ним телесно, физиологически. Моя рука движется, выводя названия, и я думаю: теперь я лучше знаю, что значит быть моей матерью.
На заводе «Радиоволна» раньше делали автомагнитолы. Его специально для этого и построили – Брестский завод уже не справлялся, нужны были новые мощности. «Радиоволна» – большое здание в стиле советского модернизма: продуманные формы, экономная, тщательно вписанная в пейзаж красота. Над широким и плоским параллелепипедом фойе устроено административное здание. Оно намного у́же, чем фойе, и тянется ввысь так же упорно, как основание расходится вширь. К этому зданию-кораблю присоединены два прямоугольника средней высоты: в самом длинном идет работа, а в коротком, украшенном мозаикой, находится зал для совещаний. Про зал я прочла в интернете. Мать не рассказывала мне, что он есть, – возможно, ее мало интересовали советские публичные места, совещания, речи. Она отказалась от должности секретаря, которую ей как-то предложил профсоюз. Сказала, что не хочет компостировать другим людям мозги. Еще была фраза «лезть во все это» – то есть участвовать во всяких делах, связанных с властью и возможным обманом. У матери были твердые принципы. Она хотела быть простым человеком, который не делает другим простым людям никакого зла. Еще мать хотела уехать из Гродно, где была «Радиоволна». Ее распределили на завод после университета, и время, которое обязательно нужно было здесь отработать, давно прошло. Однако возникла новая сложность.
Завод стоит на пересечении улицы Курчатова, ведущей к другим заводам и жилому микрорайону, и Елениной улицы Горького, куда весь город ездил лечить зубы и рожать детей. Я тоже родилась в роддоме на Горького. Оттуда до маминого завода можно было дойти за пять минут – так, приехав в Гродно по распределению, мать упрочила с ним связь. То, что эта связь может быть выражена в такой географической тесноте, казалось, говорило в пользу материнской неприязни к городу. Почему все здесь такое маленькое? Через дорогу от завода – сквер с памятником воинам-интернационалистам. Я спрашивала у матери, что это значит. Она отвечала: «Это про Афганистан». Потом она снова пересказывала, как отца там контузило. Было толком не ясно, почему мой отец умер так рано: ходили слухи про ядовитый газ моджахедов, но и радиация Припяти, где он жил в 86-м, внесла свою лепту.
Памятник, завод, роддом – все рядом. В квартале отсюда – еще и комната в коммуналке. Чтобы сосед перестал воровать яйца, пришлось купить маленький холодильник и поставить его в эту тесную, зажатую со всех сторон клеть. Раскладной диванчик для матери, кроватка с металлическими стойками и плетеной из пластика сеткой между ними – для меня. Шагу не ступить, глаз не отвести.
Однажды летом матери понадобилось что-то подписать на работе. Мы тогда жили уже не в коммуналке по соседству, а в однушке на Фолюше – то есть с противоположного края города. Мы сели в «десятку» – разболтанный и скрипучий троллейбус – и долго ехали мимо домов, Немана и сосен. Фонтан у «Радиоволны» тогда еще работал. В несколько уровней, похожий на хрустальный торт, он бил водой, освещенной вечерним солнцем. Мать оставила меня в фойе – просторном мраморном помещении с окнами в пол. Я сидела в кресле посреди пальм, словно в гостинице из советского фильма. Через проходную, шаркая, ходили люди. Они взмахивали пропусками, дежурная кивала, и никелированные сияющие турникеты вращались, отделяя меня от работников завода. Мать вызвала лифт и скрылась в его темно-коричневой тесноте. Я ждала и скучала. Происходило одно и то же: люди заходили и выходили, дежурная кивала. Я попыталась вспомнить, как выглядит мозаика на заводской стене. Решила, что когда мы с матерью выйдем на улицу, я проверю себя, сравню реальность и память. Мозаика была в оранжевых, бордовых и приглушенно-желтых тонах, словно изображаемую ею сцену освещало то же вечернее солнце, что воду в фонтане. Бесполые могучие фигуры двигались вперед, потрясая тяжеловесными инструментами.
Оказалось, я запомнила достаточно хорошо: там были и человеческие фигуры с массивными конечностями, и громадные, величественные орудия труда. Правда, люди были одеты во что-то наподобие лат. Грубые, негнущиеся плоскости, не совпадающие с линиями человеческого тела, скрывали груди, талии, бедра, промежности. Не знаю, была ли там, под латами, одежда. Могла быть, могла и не быть – еще одна заводская загадка.
Мать уволилась в начале нулевых, после долгих месяцев неуверенности и неустроенности. Помещения завода начали сдавать в аренду. Сначала там появился салон сотовой связи – он незаметно пристроился с непарадной стороны, проделав в фасаде собственную скромную дверцу. Фонтан работал все реже. Сотрудников переводили на сокращенный день и отправляли в отпуска за свой счет. Завод не отпускал людей, но работы и денег не было. В 2004 году, когда мне было девять лет, «Радиоволна» окончательно перестала производить радиоприемники. Название осталось прежним, но теперь завод делает оборудование для тракторов. Этому оборудованию не нужны никакие волны – оно работает так же, как работает все в машине. Элетроника, встраиваемая в трактор, ни к чему не прислушивается, не прощупывает воздух гибкой тонкой антенной.
Сейчас в здании «Радиоволны» не только завод, но и офис страховой компании, магазины электроприборов и изделий из кожи, компьютерный
