клуб и центр платного посредничества в получении виз. Я не знаю, изменилось ли что-то внутри. Возможно, в фойе крутятся все те же сияющие серебристые турникеты, и маленькие коричневые лифты, поскрипывая, тащат людей на пятый, шестой, восьмой этаж, где выпускают их в такие же, как двадцать пять лет назад, коридоры, которые ведут в те же самые кабинеты, по которым, шурша бумагами, ходила когда-то и моя мать.
«Здание супер, а в середине – бардак», – сказано в отзыве на гугл-картах. Мать давно не работает на «Радиоволне», поэтому я не знаю, какой бардак имеется в виду. Я вижу вымощенное мрамором фойе, толстые стволы фикусов и пальм, никелированные сияющие турникеты. Красные точки на табло складываются в часы и минуты. Почти вечер, и мать быстрым шагом идет от лифта к проходной. Все заводы на свете волшебные, потому что моя мама – инженер-химик.
Школа, в отличие от завода, не закрытое учреждение. В моем детстве, до введения системы пропусков, зайти туда мог любой желающий. Родители провожали нас до кабинетов, а к учительницам изредка заглядывали их дети. Если бы у Елены был ребенок, возможно, он или она увидели бы школьное здание таким же чудесным и загадочным, каким мне представлялся завод.
Думаю, опыт такого детского взгляда сильно отличался бы от того, как я видела школу. Мне хотелось, чтобы путь туда длился вечно – это были последние утренние минуты свободы.
Я училась не рядом с домом. Будильник на мамином Siemens A52 звенел в шесть утра, и мы с братом некоторое время лежали в полутьме. Сквозь стекло двери проходил желтый кухонный свет. Шипел газ, гудели водопроводные трубы. В комнате было холодно, и я пряталась под одеяло с головой. Под старым хлопковым бельем, застиранным до мягкости, я вытягивала и сжимала тело, словно пружину. Это движение было игрой со временем – я то принимала позу дремоты, то напрягалась как человек, готовящийся встать с постели. Перемещаясь между состояниями, я отодвигала начало дня. Наконец мать щелкала черной клавишей выключателя, похожей на изогнутый клюв, и комната заливалась тремя сотнями ватт света. Одежда, башней сложенная на стуле, мамины тетради с гороскопами и конспектами астрологических лекций, покосившиеся дверцы шкафа-стенки, тканевые салфетки и металлические корзинки, рисунки, торчащие из полуоткрытых полок, игрушки – все надвигалось на меня, напоминая, что никакие мысленные эксперименты не изменят реальность. Нужно было натягивать колготки и штаны, надевать джемпер с узким высоким горлом, чистить зубы и завтракать. Все это происходило практически в полной тишине – чтобы успеть в школу, приходилось держаться железного расписания, и мы напряженно и сосредоточенно выполняли действие за действием, не тратя времени на болтовню. Мать тревожно поглядывала на часы и время от времени восклицала: «Пора садиться за стол» или «У нас осталось шесть минут» – и мы пошевеливались, поторапливались, брали себя в руки.
Просыпаться всегда было тяжело. Зимой – из-за нежилой мрачной тьмы, весной – из-за ощущения утраты. Необходимость проводить день, полный красот, внутри здания, была несправедливой. Я чувствовала, как весеннее утреннее время растягивается под напором моих жадности и внимания. В троллейбусе я прижималась к окну, стараясь приметить все, что происходит на улицах: одежду прохожих, их прически, походки и жесты, небольшие женские сумочки и цветные пластиковые пакеты, клумбы и камни, приоткрытые окна, отодвинутые шторы, мужчин и женщин, разговаривающих возле открытых машин, пенсионерок с маленькими пушистыми собачками, дедов, курящих на покрытых изморозью скамейках. Проплывая сквозь неравномерное весеннее время, я забывала, что у меня есть тело – казалось, от меня оставался только этот внимательный и ненасытный взгляд.
Мы проезжали опору линии электропередач башенного типа и серые панельные девятиэтажки на улице Лизы Чайкиной, швейную фабрику «Динамо» и длинный-предлинный дом, который называли Китайской стеной. Автобус проезжал кольцо на площади Декабристов, миновал двухэтажный магазин «Волковысский», куда мы ходили за сосисками и фаршем, и поворачивал на Поповича. Мы ехали между двухэтажных домиков с двускатными шиферными крышами, из которых торчали старые печные трубы, проезжали панельки то в девять, то в пять этажей. Наконец справа показывался универсам «Каскад», недавно выкрашенный уродливой ярко-оранжевой краской. Это значило, что нужно пробираться к дверям: следующей остановкой будет «Обувная фабрика „Неман“». От остановки – еще десять минут пешком. Сначала вдоль экономического суда, потом перейти дорогу, пробежать наискосок через сквер с разбитым, вставшим на дыбы асфальтом – и школа уже виднеется за стадионом. Бывало, этот путь мы проходили за семь минут – на счету было каждое мгновение.
Я любила фильмы, в которых люди растягивали время, наполняли его трещины и пазухи непрактичными и медленными делами: мечтали о сапогах за столами конструкторского бюро, писали книги в котельных, подолгу смотрели в окно, планировали адюльтеры и свидания. Я ожидала, что взрослая жизнь будет полна ничейных островков ненасыщенного, украденного у работы времени. Когда я узнала Елену, она стала одним из примеров такой романтической и привольной жизни. Несмотря на то, что Елена работала много, в ее днях было достаточно пространства для чего-то такого, что не рождается внутри зарегулированного, жесткого распорядка.
Я хорошо помню нашу фолюшскую квартиру. Она была однокомнатной, с крошечной кухней, раздельным санузлом и коридором в виде буквы Г. Вдоль боковой коридорной стены стоял большой темный шкаф, а у той, что возле самой входной двери, – стеллаж для хозяйственной всячины. Стеллаж был сколочен из грубых, ничем не покрытых сосновых досок, и прикрывался оранжево-розовой шторой. Я любила этот стеллаж. Там было полно удивительных вещей: коробки с гвоздями, винтами и шурупами, разводные ключи, щетки для обуви и молоток, бутылки с хлоркой и детали швейной машинки.
Наша единственная комната была зонирована при помощи стеллажа и письменного стола – они были поставлены не вдоль стены, а поперек, чтобы выделить у окна небольшое пространство. Оно принадлежало нам с братом. Там мы хранили канцелярские ножницы и цветную бумагу, альбомы для рисования и книги, там можно было не убирать игрушки. Это было наше особенное место, которое мать отрезала от и без того тесной комнаты.
Я вспоминаю, как мать старалась нас порадовать: приносила карманный календарик или несколько карамелек, неожиданно готовила торт со сгущенкой и измельченным грецким орехом, предлагала погулять в новом месте. Меня восхищает жизненная сила, с которой мать придумывала эти затеи, и нежность, которую она в них вкладывала.
Я смотрю на фотографию, на которой Елена обнимает мальчика лет шести и думаю, что никогда не видела, как она общается с ребенком. Не с учеником или ученицей, с которыми существуют правила и рамки, а с настоящим, не подчиненным ей,
