не… спать с другими женщинами, у меня к этому свой подход. Не такой, как у тебя. Когда я занимаюсь любовью с Марион, я не думаю при этом: «Надеюсь, я не умру, прежде чем трахну кого-то еще». И потом, если ты привыкаешь… к икре, тебя уже не тянет на… вареную треску.
– В море есть и другие рыбы, не только треска. Рыбы, рыбы, рыбоньки. – Тони не стал продолжать. Он улыбался и ждал, что я подхвачу и продолжу.
Я был взбешен и раздражен. И больше всего меня злило собственное неудачное сравнение.
– И как бы то ни было, я не верю в эти новые постулаты. Раньше было: не долбись на стороне, потому что ты будешь несчастлив, и подхватишь сифилис, и заразишь жену, и у вас будут дети-дебилы, как у Стриндберга, или у Ибсена, или у кого там, не помню. Теперь это звучит: долбись на стороне, иначе умрешь от скуки, и сам станешь нудным и скучным, и не познакомишься с новыми, интересными людьми, и в конце концов станешь импотентом со всеми, кроме любимой женушки.
– И это, по-твоему, неправильно?
– Конечно это неправильно. Это всего лишь модный предрассудок.
– Тогда почему ты так бесишься? Почему с пеной у рта бросаешься на защиту своих убеждений?
– Потому что такие, как ты, вечно изводят таких, как я, всячески нас клеймят и пишут об этом книги. Помнишь, когда мы были совсем мальчишками, кто-то придумал теорию «В поддержку супружеской неверности»? Я признаю, что в каких-то случаях эта идея вполне правомерна. Только в последнее время с ней как-то уж чересчур носятся. Скоро быть верным жене станет просто неприличным.
Тони молчал. Я чувствовал, что он готовит достойную отповедь.
– То есть ты верный муж вовсе не потому, что так завещал Господь Бог?
– Разумеется, нет.
– Тогда, может быть, из таких соображений: не долбись на стороне, чтобы не дать жене повода тоже пойти налево?
– Нет, я в этом смысле не собственник.
– Может быть, в твоем случае дело вообще не в принципах?
Я вдруг встревожился. У меня было такое чувство, как будто меня подталкивают к корыту с раствором, в котором купают овец. Только в корыте не мыльный раствор, а, скорее всего, кислота – зная Тони. Он продолжал:
– А ты когда-нибудь обсуждал это с Марион?
– Нет.
– А почему нет? Я думал, это самое первое, что обсуждают женатые пары.
– Ну, если честно, я пару раз думал завести такой разговор, но не знал, как приступить… чтобы она не подумала, что за этим что-то стоит.
– Или, вернее, кто-то.
– Как скажешь.
– То есть ты не знаешь, против она или нет?
– Я уверен, что против. Точно так же, как я был бы против, если бы у нее кто-то был.
– Но она тебя тоже не спрашивала напрямую?
– Нет. Я же сказал, что нет.
– Стало быть, это просто…
– …просто мое ощущение. Но очень сильное. Я это знаю; я чувствую.
Тони вздохнул нарочито тяжко. «Вот сейчас он меня окунет в корыто», – подумал я. С кислотой.
– Чего вздыхаешь? – Я попытался сбить его с мысли. – Я для тебя недостаточно интересный случай с точки зрения супружеской неверности?
– Да нет. Я просто подумал, как все меняется. Помнишь, еще в школе, когда Жизнь была с большой буквы и нам казалось, что стоит только закончить школу – и вот оно, Настоящее, мы с тобой думали, что жить – значит открывать для себя или самим выводить некие определенные принципы, исходя из которых ты принимаешь решения и делаешь выбор? Тогда это казалось вполне очевидным для всякого, кроме дебилов-дрочил. Помнишь, как мы читали позднего Толстого, все эти брошюрки типа «Как и зачем жить»? И я просто подумал, что ты бы, наверное, стал презирать себя, если бы уже тогда знал: все закончится тем, что ты будешь принимать решения, основываясь на смутном предчувствии, которое было бы легко подтвердить, но тебе просто лень. То есть не то чтобы это меня удивило. Я просто расстроен.
Потом была долгая пауза, причем мы оба старались не смотреть друг на друга. У меня было чувство, что на этот раз esprit de l’escalier[98] проявится очень не скоро. Во всяком случае, не так быстро, как обычно. В конце концов Тони продолжил:
– Ну то есть я тоже ничем не лучше. Наверное, я принимаю большинство решений, основываясь исключительно на эгоизме, который называю прагматизмом. И это, наверное, так же погано, как и то, что делаешь ты.
Впечатление было такое, что, благополучно меня утопив, он дождался, пока мое тело выбросит на берег, и попробовал меня откачать – не вполне искренне, но и на том спасибо.
Мы вернулись в дом; а по дороге я рассказал ему много чего интересного про овощи и цветочки.
3
Встает всегда, но не всегда – ко времени
Ирония заключалась в том, что, когда Тони меня отчитывал – а попросту говоря, опускал, – я мог бы высказать ему больше, чем высказал. Ну, хотя бы чуть-чуть побольше. Но может быть, в этом тоже есть какое-то удовольствие – знать, что тебя обругали несправедливо.
Можно ли исповедоваться в добродетели? Я не знаю, но все же попробую. В наше время это достаточно ненадежная идеология. Может быть, «добродетель» – слишком сильно сказано. Это подразумевает что-то уж слишком правильное. Хотя, может быть, и нет. Кто я такой, чтобы отказываться от комплиментов? Если можно обвинить человека в предумышленном преступлении, когда он не сумел помочь тонущему и не вытащил его из воды, то почему его нельзя назвать добродетельным, когда он устоял перед искушением?
Все началось со случайной встречи в метро; в поезде, который отходит от «Бейкер-стрит» в 17:45. Я уже вошел в вагон, как вдруг мне под ребра воткнулся портфель. Я подвинулся, чтобы освободить место рыхлому толстяку, которых засилье на нашей линии, и тут он радостно гаркнул мне в ухо:
– Ллойд! Ллойд, ты?
Я обернулся:
– Пенни.
Я знал, что он Тим; он знал, что я Крис. Но даже в школе, когда мы играли в одной регбийной команде, мы всегда называли друг друга только по фамилиям. Потом, уже в шестом классе, он ушел в математический класс и стал там старостой; с тех пор мы с ним почти не общались – наши классы враждовали – и только обменивались кивками на переменах, когда мы с Тони громко обсуждали динамическую неоднозначность Хопкинса.
Он ни капельки не изменился. По-прежнему был коренастый, курчавый и круглый – в общем, истинный староста класса, даже в стандартном наряде пассажира подземки из тех, что ездят по сезонным билетам. Я знал, что он учился в Кембридже за счет компании «Шелл»: 700 фунтов стерлингов в год в обмен на три года работы в компании по окончании
