Милый танк - Александр Андреевич Проханов

между Украиной и Россией. Ушац видел, что между ними вбит крюк, на котором висит мир. Этот крюк вбили разведки, и снять с него мир под силу только разведкам. Неосторожное движение, неточный расчёт, и мир сорвётся с крюка, планета сойдёт с орбиты, её подхватит ветер и унесёт в бескрайность Вселенной. Земля остынет, будет носиться среди галактик с оледенелыми городами, окаменелыми лесами, безводными морями и реками.

Зрелище оледенелой земли оказалось невыносимым. Землю, сорвавшуюся с крюка, сошедшую с орбиты, затягивала чёрная дыра, и Ушац торопился найти решение, единственный магический ход, чтобы удержать землю и погасить российско-украинский конфликт.

«Торопись, торопись! Считанные минуты! Ну, Ушац! Ты гений! Мир умоляет!»

Его мысль носилась по кругам. Искала политические, военные решения. Можно подкупить элиты и заключить мирный договор. Можно довести конфликт до ядерного удара и развести войска. Можно устранить президентов конфликтующих стран, и близкие к Ушацу люди по обе стороны конфликта найдут общий язык. Мысль его носилась по кругам, в поисках глубинной причины конфликта. Ему помогали памятники. Пётр Первый, Гоголь на Собачьей площадке, маршал Толбухин. Памятники были золотые. Позолота сошла с фуражки маршала Толбухина, и Ушац спешно её позолотил снова.

«Ну, маршал! Ну, голубчик! – Ушац заглядывал в золотые глаза маршала. – Доколе? Доколе?»

Ушац сжимал круги, стискивал их до точки, и в этой точке, в центре бесчисленных магических окружностей, находились Ирина и Ядринцев. Они были причиной рокового конфликта. Они пилили крюк, на котором висел мир. Их устранение сберегало голубую планету, удерживало её на орбите, и она продолжала купаться в солнечном свете. Её осыпят снега, омоют дожди, изумрудно вспыхнут весенние леса, загудят колокола церквей, поднимутся на минареты муэдзины, в синагогах затанцуют священный танец «Ой-вей», и на Бродвее с блеском пройдёт мюзикл «Исход», и Ушаца забросают цветами.

Открытие было огромным, восхитительным. Ушац обратился к мировым разведкам, предлагая послать памятники в Хамовники, к дому, где укрывались Ирина и Ядринцев, и убить ненавистную пару.

«Вперёд! К вам обращаюсь, люди планеты! В эти роковые минуты! Только вместе! Только всем человечеством!» – Ушац смотрел, как памятники тяжело развернулись у Третьяковской галереи и двинулись в Хамовники.

«Вперёд, друзья! Шире шаг! Левой, левой!»

К ним присоединялись другие памятники. Есенин, Высоцкий, Столыпин. Их догонял памятник Абаю. Гигантской толпой они подвигались к проспекту, плюща машины, валя фонарные столбы. Ушац бежал впереди и золотил им дорогу. Памятники добрались до означенного дома, отвалили стену. Та рухнула, и открылись жилые квартиры с испуганными жильцами, за трапезой, в кроватях, у телевизоров, играющими на фортепьяно. В одной квартире, обнявшись, сидели на диване Ирина и Ядринцев и рассматривали коллекцию бабочек, которых так не хватало Ушацу, когда он вырезал из карты Республику Чад.

«Берите их! Они ваши!»

Ушац ждал, что памятники сорвут с дивана Ядринцева, кинут наземь и станут топтать, превращая в плоскость. А Ирину швырнут на диван, разденут и станут насиловать, встав в очередь, один за одним, наваливаясь каменным и бронзовыми телами. Но памятники не стали топтать и насиловать. Они взяли на руки Ирину и Ядринцева, отнесли на Выставку достижений народного хозяйства, вложили им в руки серп и молот, поставили на постамент, и они превратились в Рабочего и Колхозницу. Юноша с простой фамилией Сидоров объяснял прохожим, что это Адам и Ева возвращаются в рай.

Ушац сокрушенно сидел в машине. Иллюзия истаяла. Во рту была горечь, будто он проглотил гнилой плод.

Глава двадцатая

Ирина из окна видела, как дерутся Ушац и Ядринцев. Не открывала окно, не кричала. Тоскливо смотрела на их орущие рты, на взлетающие кулаки. Драка была из-за неё, животная схватка самцов. Она будила в людях низменное – похоть, ненависть. Она изначально была порченая, скверная, и все вокруг неё становились скверными и порчеными.

Ирина отошла от окна, ждала, когда Ядринцев поднимется. Он сразу ушёл в ванную. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как он яростно трёт руки, мылит лицо.

Вечером, перед сном, он, отпуская её в спальню, поцеловал в висок. Она сказала:

– Я вижу в твоих глазах сострадание. Ты относишься ко мне, как к уличной кошке, которую переехала машина. Подобрал кошку домой и лечишь её. Ты сердобольный.

– Я люблю тебя, – он отвёл с её лба тёмный завиток и коснулся губами виска. – У нас будет сын.

Ирина лежала в просторной кровати. Светилась дверная щель. Ядринцев не ложился, чертил, рисовал. Уходя в спальню, она видела на его столе журнал с фотографией стального изделия. Цилиндры, сферы, множество трубок, оплетавших голубую волнистую сталь. Изделие казалось скульптурой художника-авангардиста, но было создано для огня, рёва, скорости. Ядринцев был причастен изделию, его фантастической пугающей красоте.

Ирина прислушивалась к таинственной, поселившейся в ней жизни. Жизнь существовала вопреки её воле, не хотела знать её волю, навязывала себя. Ядринцев утверждал, что в их первую ночь она зачала от него. Но не случилось той волшебной вспышки, когда сливаются две любящие жизни. Их слияние рождает неповторимое блаженство, дарованное однажды, и всё ликует, изумляется, славит. Не было блаженства, а были удушающие поцелуи, боль искусанных губ, бесцветное опустошение.

В Петербурге её изнасиловали, вбросили ядовитые семена, и одно из них прорастало. Ирине казалось, вокруг её утробы толпятся лилипуты, крохотные Столыпин, Витте, Пуришкевич, адмирал Макаров, министр Сухомлинов, старец Распутин, государь император. Они толкаются, пробираются к ней, и один, растолкав остальных, уходит в неё, замирает в утробе. Она чувствует его в себе, его гадкие присоски. Хочет угадать, кто на родильном столе, среди её воплей, выйдет из лона, мокрый от её крови. Камергер с красной лентой? Министр в золочёном мундире? Косматый звероподобный старец? Или сам государь с фальшивой бородкой и одиноким Георгием на полковничьем мундире? Все они, разрывая её утробу, обрызганные её кровью, выходят на свет, блестя орденами и звёздами. Ей было ужасно, хотелось разодрать живот и вырвать омерзительный зародыш.

Наутро, когда Ядринцев ушёл на работу, она открыла его компьютер и нашла клинику, где делали аборты.

Приёмная врача была чистая, тёплая, благоухающая, с промытыми окнами, с чудесными тропическими растениями. Среди фикусов, пальм, монстер висела клетка с мерцающей, в вечном движении, птичкой. Райский уголок с влажными запахами заморских лесов. Прежде чем идти на консультацию, Ирина беседовала с немолодой милой женщиной. У той был тихий, от сердца идущий голос и нежные прикосновения красивых ласковых рук. Она невзначай касалась Ирины, её плеч, колен, бёдер. Каждое прикосновение, как круги на воде, расплывалось, рождая чудесное оцепенение. Запах тропических растений, мерцание скачущей птички, бархатный голос женщины, её мимолетные касания погружали Ирину в сладкий дурман, в стеклянный мираж, где слова имели запах, цвет,