письмо. Ты горюешь? Не забываешь хорошо питаться? Я беспокоюсь.
Ты сказала, что переживаешь за мою матушку. Если честно, я тоже боюсь, онни. Я стараюсь не волноваться, но ее образ так и стоит перед глазами. Она все время пытается спровадить меня в Сеул. Твердит, что в Тэгу для меня нет ничего хорошего, и ворчит, даже если я приезжаю всего лишь раз в месяц.
В последний раз я видела ее в самом начале каникул. Я сказала, что беспокоюсь, потому что она выглядит совсем худой, но она разозлилась и накричала на меня. Сказала, что с ней все в порядке, а я своими тревогами выставляю ее больной.
Я знаю, как матушка старалась, чтобы отправить меня в Сеульский университет. Я говорила ей, что могу поступить в университет рядом с домом, что хочу жить вместе с ней, но она так мечтала, чтобы я поехала в Сеул. Я тоже старалась изо всех сил, потому что не могла предать ее ожиданий. Мне страшно, но я все же приехала в Сеул, хожу на занятия, усердно учусь. Иногда я боюсь того, что осталась совсем одна, но очень стараюсь не допускать таких мыслей.
И все же, онни, иногда я думаю: ради чего это все? Знаю, это звучит как блажь. Моя соседка по комнате говорит, что у нее тоже такое было, просто нужно привыкнуть. Но я все равно постоянно думаю о матушке. Когда вижу на улице маму с дочкой, идущих под ручку, слезы сами наворачиваются на глаза.
Матушка — моя единственная семья, но она сказала, что сдаст мою комнату в аренду, и велела не приезжать в Тэгу. Она так далеко от меня, и я ничего не знаю о ней теперь. Онни, я часто не понимаю, где я нахожусь и зачем все это. На этих выходных я собираюсь поехать в Тэгу. Пока писала тебе письмо, поняла, что непременно должна поехать.
Береги себя, онни.
Молюсь за упокой души твоего батюшки.
Август 1962 года,
Хвичжа
Читая это письмо, бабушка вспоминала лицо тетушки Сэби, каким видела его в последний раз. Бабушка поделилась своим беспокойством с матерью и рассказала о письме Хвичжи.
— Где это видано, чтобы больной человек ел с таким аппетитом и носился как угорелый? Я вот такого не видала.
— Но Хвичжа тоже переживает.
— Вы с Хвичжой обе не знаете Сэби. Не говорите такое, пока беду не накликали. Сэби здорова.
С этими словами прабабушка достала из шкафчика маленький бумажный конверт.
— Вот, получила фотографии. Оберни одну из них бумагой и отправь Сэби.
Снимок был размером с небольшую открытку. На черно-белом фото ладонь тетушки Сэби лежала на руке прабабушки. Бабушка отправила снимок вместе с коротким письмом. Вскоре пришел ответ. Тетушка Сэби писала, что сварила вкусный суп из водорослей, которые привезла из Хвирёна, и никак не может забыть о том дне, когда они вместе играли в мяч на пляже. Письма приходили, как обычно, с интервалами, и тетушка Сэби охотно рассказывала в них о своей жизни. О женитьбе коллеги из типографии, о прекрасной золотой листве на горе Пхальгонсан, о том, как она жарила картошку вместе с коллегой, которой сдала комнату дочери… Казалось, все в ее жизни течет по-прежнему.
Хвичжа присылала письма чаще, чем когда жила в Тэгу.
Узнаем ли мы друг друга, если столкнемся на улице…
Написала она однажды и вложила в конверт фотографию с выпускного из старшей школы. На снимке Хвичжа в толстых очках с черной оправой слегка улыбалась. Бабушка спрятала фотографию в кошелек и вынимала ее каждый раз, когда думала о подруге. У самой бабушки не было подходящего снимка, который она могла бы отправить Хвичже. Вместо этого она писала ей обо всем, что с ней случилось за это время, не упуская ни малейшей детали. О предательстве мужа, о последних словах, сказанных отцу, что больше походили на проклятие… Уложив ребенка, бабушка садилась за обеденный стол, сочиняя очередное письмо, и чувствовала на сердце необъяснимую легкость. Было приятно без утайки поделиться с кем-то всем наболевшим, и тот факт, что она не виделась с собеседницей уже больше десяти лет, казался даже удобным.
Бабушка ушла домой, и, оставшись одна в больничной палате, я достала телефон и открыла фотографию прабабушки и тетушки Сэби. Лицо тетушки Сэби выглядело не таким уж старым, как описывала бабушка. Хотя из-за болезненной худобы на ее лбу и в уголках губ действительно виднелись глубокие морщины. Я встретилась взглядом с тетушкой Сэби на снимке. Ее глаза сияли. В этот момент она казалась мне более живой, чем кто-либо из живущих на свете.
Мама сказала, что приедет в Хвирён ухаживать за мной, но я ответила, что не стоит беспокоиться. Мне не хотелось добавлять ей забот, но еще сильнее я боялась оставаться с ней наедине в замкнутом пространстве. Боялась, что мы снова будем на нервах и все закончится обидами, как в прошлый раз. Так я и сказала ей. Мама сама переживала за меня и одновременно отчитывала за то, что я попала в аварию. А затем сухо бросила: «Понятно, как хочешь» — и бросила трубку. Но не прошло и часа, как от нее пришло сообщение:
Если тебе неудобно со мной находиться, я не поеду, но буду ждать от тебя новостей.
Потом добавила, что папа уехал в путешествие и ничего не знает о произошедшем со мной.
Я сообщила новости Чиу. Маме я подала сокращенную версию случившегося, но подруге рассказала все как есть. Сначала она потеряла дар речи, потом разразилась ругательствами в адрес пьяного водителя. Чиу долго возмущалась, но потом успокоилась и добавила, что рада тому, что я так легко отделалась. Подруга пыталась не показывать страха, но я слышала, что ее голос слегка дрожит. На следующий день она села на междугородний автобус и приехала в больницу. Раньше я бы извинилась за то, что ей пришлось ехать в такую даль. Но сегодня я не стала говорить ничего такого. Только поблагодарила. И честно рассказала, что у меня болит. Я надеялась, что если с ней случится нечто подобное, то она тоже не будет притворяться сильной и скрывать боль.
Прошло время, и я наконец снова обрела способность передвигаться без чужой помощи. Не считая боли в шее, я чувствовала себя вполне сносно. В основном я спала как убитая: засыпала после завтрака, снова вырубалась после обеда и
