друзьями он был застрелен, а тело его, как было условлено, брошено в яму с известью. Ради общего дела. Имя Третьякова Ханс как раз и хотел записать у Катарины дома в этот проклятый февральский день. Искал листочек бумаги, чтобы записать имя Третьякова. Но почему ему посреди зимы внезапно вспомнилось это имя?
«Мертвые взывают к нам!» Эти слова начертаны на мемориале памяти социалистов в берлинском районе Фридрихсфельде, к которому Ханс каждый год во вторые выходные января приходит вместе со своими коллегами с радио в составе торжественно-траурного шествия. Как всегда, в этот день шел мокрый снег, и вместе с Сильвией, чтобы согреться, он ел после демонстрации картофельный суп. Надеясь, что она поддастся на его уговоры, забудет о том, что была его возлюбленной, и согласится стать просто подругой.
«Мертвые взывают к нам!» Никогда прежде эта надпись не вторгалась столь властно в его сознание. Под мокрым снегом он вдруг ощутил себя стариком.
«Мертвые взывают к нам!» В том числе и те мертвые, что пали жертвой собственных соратников?
«Пауза», написал Брехт в 1929 году. А после
паузы ответ молодого партийца:
«Да». Спустя каких-нибудь десять лет после того, как Брехт написал это
«да», его друг Третьяков, писатель и мыслитель, был арестован в Москве, брошен в тюрьму на Лубянке и через несколько месяцев приговорен к смертной казни по обвинению в шпионаже и расстрелян. Неужели даже после победы революции собственная страна всегда оставалась вражеской? Навсегда? Навеки? Неужели родного дома не найти? Сергей Третьяков, последним адресом которого была Москва, улица Малая Бронная, дом двадцать один дробь тринадцать, квартира двадцать пять.
«А что, если он невиновен,/ как ему тогда умирать?» Это последние строки стихотворения, которое Брехт посвятил в 1939 году памяти своего друга. Третьяков не совершал ошибок. В год смерти Брехта, в 1956-м, при Хрущеве, он был посмертно реабилитирован.
Разве русские не страдают манией величия? Ханс закрывается рукой от слишком яркого солнечного света и поднимает взгляд на памятник работы Мухиной, осклабившись, с радостью вновь узнавая героев: рабочего с молотом, колхозницу с серпом, вскинувших руки ввысь и вместе выступающих вперед, словно скользящих, подобно фигуристам. Катарина тоже вскидывает глаза и говорит: Невероятно. На заставке к каждой кинокартине, снятой на «Мосфильме», видела она эти фигуры, бесчисленное множество раз видела она, как они сливаются в едином порыве, устремленные вперед, и тела их, вращающиеся под пристальным взглядом камеры, кажутся одной горделивой горной вершиной. Только американцы страдают такой же манией величия, говорит Ханс, американцы и русские в сущности до смешного похожи. В том числе и в своей любви к китчу. Они медленно бредут по парку, в котором раскинулась Выставка достижений народного хозяйства, ВДНХ, потом по рынку, покупают конфеты, на обертке которых красуется медведь, всех русских медведей зовут Мишка, покупают мороженое. Катарине вновь воспоминаются русские слова. Все, чему ее учили на уроках, дремало в ней в ожидании сегодняшнего дня и внезапно просыпается. Все, на что она надеялась эти последние пять месяцев, дремало в ней в ожидании сегодняшнего дня и внезапно просыпается. Подумать только, говорит Ханс, русские за каких-нибудь двадцать лет превратили отсталую страну в промышленно развитое государство: «Коммунизм это есть советская власть плюс электрификация всей страны». Катарина искоса поглядывает на Ханса. Все, что он здесь ей показывает, принадлежит ему и является частью его. Всего две недели тому назад она и представить себе не могла, что будет снова вот так гулять с ним летним днем, что сможет в любую минуту взять его под руку и, стоит ей только захотеть, еще теснее привлечь его к себе. Но что это значит на самом деле, говорит Ханс, качая на ходу головой, точно и сам не в силах в это поверить. Прошло каких-нибудь десять лет, и в последней сибирской избе горит электрический свет, просто представить себе невозможно, говорит он. На пустом месте, фактически из ничего, они создали целые фабрики и построили вокруг них города. А заодно и победили неграмотность. Научили пятьдесят миллионов человек читать и писать. Только представь себе! Катарина представляет себе, как над крестьянским столом висит лампочка, под ней сидят крестьянин с женой, они пишут «карандаш» или «мир». Свет в доме и свет в головах. Так, думает она и берет его под руку, так, и теснее привлекает его к себе, так и должно быть.
«Только когда земля задрожала и могилы разверзлись, стал и я на сторону тех, кто поднялся из глубин земли, обвиняя и обличая». Месяц тому назад в журнале «Зинн унд Форм» был опубликован текст Бехера «Самоцензура». Посмертно и с тридцатидвухлетним опозданием. Удивительно, что текст этот был написан в 1956 году, когда Бехер – министр культуры, казалось бы, давным-давно прикончил Бехера – поэта-авангардиста. Бехер наконец вспомнил, что его эмиграция в Москву и возвращение в Германию двадцать лет были окружены молчанием. А Ханс во время чтения вспомнил, что чиновники от культуры обрекли этот текст еще на тридцать лет молчания. Ну, и кто выиграл от этого молчания? И кто выигрывает, когда дверь все-таки открывается с таким опозданием? Что, если дверное полотно вырвет у тебя из рук ветром? Мертвым принадлежит все время на свете, но сколько времени отпущено живым, чтобы открыть для себя правду, но не быть ею уничтоженным? Во тьме такая правда словно бы вырастает, приобретая грозные, сверхъестественные размеры. Человек, которого Катарина вчера спросила, как пройти, был только похож на Третьякова или это и в самом деле был Третьяков? В ночном полумраке столичного гостиничного номера Хансу внезапно кажется, что граница между живыми и мертвыми становится проницаемой. И что из царства мертвых веет ветер.
Они уже четыре раза ездили на метро, все станции оформлены по-разному, а роскошью эта сеть метро не уступает анфиладам залов в прусском дворце Фридриха Великого Сан-Суси. Туннели расположены на глубине сотен метров под землей, требуется несколько минут, чтобы с поверхности земли, где светло и солнечно, спуститься по эскалатору на платформу, при входе и выходе из вагона тебя толкают и пихают, но внутри, в ужасно переполненном вагоне, всегда найдутся пассажиры, которые спокойно сидят или стоят с книгой в руке. Простые люди, рабочие, служащие, и они читают. Причем хорошую литературу, а не какое-нибудь чтиво, говорит Ханс. Ни в одной другой стране, говорит он, простая продавщица или простой строитель не могут прочитать стихи наизусть. Пушкина, Маяковского, говорит он. Мандельштама, возможно, тоже, думает он, но вслух этого не произносит. Несколько минут во тьме, а потом сияющий яркий свет, несколько минут во тьме, а потом сияющий яркий свет и мраморные колонны, несколько минут во тьме, а
