когда-нибудь снова появятся общие воспоминания, то они начнутся с этих дней, с их совместной поездки в Москву.
II/11
Балтийское море, маленькое внутреннее море, делает все то же, что и большие моря, только в меньших масштабах. Волны пониже, течения послабее, приливы и отливы почти неощутимы. Только солнце на закате такое же красное, как и на других пляжах мира, если смотреть на запад. Официант отвел им столик на террасе, ведь они завсегдатаи. Просто возмутительно, говорит Ингрид, что даже советские журналы у нас теперь не продаются. Ну да, говорит Ханс, учиться у Советского Союза означает учиться побеждать, а к этому немцы никогда особенно не стремились. Ночью, когда Ингрид уже спит, Ханс пишет Катарине, которая, отделенная от него по прямой какими-нибудь тремя с половиной километрами, лежит в крестьянской постели: он-де словно пустой, разграбленный дом, с вырванной из стены проводкой, с заколоченными окнами, с задернутыми занавесями. После полудня, когда Ингрид и Людвиг загорают, он едет, вы же знаете, там для меня слишком жарко, да и плавать я не умею, едет на велосипеде из своего курортного местечка в лесок посреди полей, где поджидает и с распростертыми объятиями встречает его белокожая Катарина. Потом они лежат рядом, обратив лица к синеве небес, глядя на верхушки деревьев в вышине, какие прекрасные узоры складываются, когда ветер колышет древесные кроны. По вечерам Ханс идет с Ингрид и Людвигом ужинать, им подают селедку и картофель в мундире. Ночью он пишет Катарине: он-де на ощупь пробирается в погребе, неуверенно ступает, держась за стены, вокруг тихо. Тихо, грязно, все незнакомое. В темноте он спотыкается о какие-то мелкие предметы, разбросанные то здесь, то там, мусор, оставшийся от их былой любви. Он должен сгрести его в кучу, но как, он ничего не видит, может быть, он постепенно слепнет? Днем вся семья отправляется на материк, на велосипедную прогулку, на обочине поселок, сплошь из одноэтажных домиков с террасками, два представителя рабочего класса молотками сгибают металлический прут для садовых ворот. Пивные животики, майки в рубчик, шорты, волосатые ноги, пот блестит под мышками и на затылках, «трабант», которому предстоит въезжать и выезжать из садовых ворот, припаркован на подстриженном газончике. Все это Ханс воспринимает, проезжая мимо, и одновременно старается не замечать, он хочет укрыться в мыслях об изяществе Афины, в три часа у Пергамского алтаря, свидание с Катариной осенью, два года тому назад, тогда они еще были счастливы, раздается удар молотка, еще один, и еще, рабочий класс беспощадно бьет по его воспоминаниям, Моцарт? И еще удар молотком, и еще один. Запах пота, ощущаемый, когда он проезжает мимо, мещанское счастье, унижения земной жизни, а он больше не может вырваться, не может бежать, не может воспарить в небесную высь, где прежде жил, все дотла сожгла обманщица, лишив его Моцарта, Гёльдерлина, Эйслера, даже Брехт не поможет ему забыть о запахе пота, исходящем от рабочего класса. Но когда Ханс добирается до леска, Катарина показывает ему, что под темно-синей, в белый горошек, тюлевой юбкой у нее ничего нет.
«завтра будет год, как ты уехала во франкфурт», пишет он ей. Начинается полугодие ужасных годовщин. Его память, которая, как это ни прискорбно, столь часто его подводит, в данном случае работает идеально, сохраняя все скорбные даты. Полугодие, которое они, может быть, выдержат, а может быть, и нет. Она узнает его спустя полгода? Захочет ли узнать его? А он сам себя?
В последующие недели он словно гвоздями приколачивает к этим датам ее и себя самого. Годовщину праздника, который они назвали тогда «детской свадьбой», они отмечают в ресторане «Эрмелер-Хаус». Она успела проучиться как раз две недели. И радостно лепечет о вводном учебном курсе, о скульптуре, об истории искусств, восторженно рассказывает: нам задали зарисовать коровий череп! И даже не догадывается, какой сегодня день! Начисто забыла. Пока он ей не напоминает.
Между главным блюдом и десертом Ханс спрашивает, общалась ли она еще с этим Вадимом. Разве она не обещала быть до конца откровенной? Да, отвечает она, один раз я разговаривала с ним по телефону. И что же он сказал? Нельзя грустить вечно, сказал он. Ханс выдыхает дым через нос и говорит: ты от него никогда не отделаешься. Чушь какая, говорит Катарина, но Ханс, махнув рукой, говорит: Да перестань. Вообще-то, думает Катарина, это сам Ханс своими бесконечными копаниями в том, что случилось, заставляет меня вспоминать о Вадиме.
А ты не забыла, говорит Ханс, пока они ждут счета, как мы здесь, за этим же столиком, решили завести ребенка? Тут у Катарины, проделав путь по выпуклости щек, с подбородка начинают капать на крахмальную скатерть слезы, и у Ханса, пройдя по глубоким складкам возле рта, начинают капать на крахмальную скатерть слезы, тихая, соленая вода струится по обоим берегам на скатерть-самобранку, и течет совсем бесшумно, так что даже официант ничего не замечает.
Неделю спустя они сидят в баре отеля «Беролина». Именно здесь мы сидели год тому назад, говорит он, когда перед ними ставят шампанское. Именно здесь, спрашивает она, но при всем желании не может вспомнить, что они тут делали. Мы были здесь в наш последний счастливый вечер, говорит Ханс, накануне того дня, как ты ступила на путь обмана. Все так, говорит она и, когда он поднимает свой бокал с шампанским, кое-как берет в руку и свой бокал тоже и чокается с ним за последний счастливый вечер, который выпал им перед тем, как она ему изменила. Завтра исполнится ровно год с тех пор, как она впервые без всякой необходимости, как выражается Ханс, переночевала у Вадима. И, вероятно, уже все ему отдала. Нет, возражает она и повторяет еще раз: нет. Громко произносит: это неправда, это не так. Не важно, отвечает Ханс. Ведь если он что-то ненавидит, то это привлекать к себе внимания, когда женщина, которую он выводит в свет, устраивает сцену и начинает кричать. После третьего бокала шампанского ее начинает мутить, она идет в туалет, и ее тошнит. Как бы там ни было, годовщину этого 21 января он завтра отпразднует с ней в ресторане отеля «Штадт-Берлин», на верхнем этаже, с видом на ночной город. Ты еще не забыла, спрашивает он, подавая ей пальто. Она не забыла. Просовывает руки в рукава и повисает, как боксер, держащийся за своего противника, чтобы не рухнуть на пол. Разумеется, она не забыла. Как он там, наверху, эмигрировал с ней к самому себе. Официанта с грустным взглядом сотрудника Штази. Персиковый пломбир «мельба». Содержание
