соли в воде, которая опять струится из глаз Катарины, составляет девять десятых процента. Как и содержание соли в воде, которая струится из глаз Ханса. Поскольку слезы они оба исторгают не рефлекторно, а повинуясь чувству, содержание протеина в слезной жидкости возрастает примерно на двадцать пять процентов.
Однокурсница Катарины, будущая архитекторша Роза, которая сидит рядом с ней на следующее утро в натурном классе, со своим кошачьим личиком и хорошеньким родимым пятнышком у носа, считает, что ей можно позавидовать, ведь возлюбленный так часто ее куда-то приглашает, но Катарина в ответ только вздыхает: Ах.
Ты теперь будешь отмечать каждый день нашего несчастья, спрашивает Катарина Ханса вечером, когда ночной город лежит, раскинувшись, у ее правого локтя, далеко внизу, и кажется отсюда, сверху, маленьким-маленьким. Ну, конечно, что же мне еще остается, отвечает Ханс и улыбается, что нельзя забыть, приходится отмечать.
Двенадцатью ударами башенные часы на ратуше Панкова возвещают полночь, еще никогда прежде ветер не доносил далекий звон колоколов до квартиры Катарины, только в своей франкфуртской мансарде каждую ночь она слышала такие двенадцать ударов колокола на соседней церкви, пока писала перед сном письмо Хансу. Зачем именно тогда она заверила его, что он единственный, о ком идет речь в ее календарных заметках? Единственный, кто заслуживает упоминания. Зачем она сделала это непрошеное признание? Неужели она действительно поступила низко? Может быть, она намеками давала ему понять, что не все там безмятежно и безоблачно? Или она только сама желала, чтобы так и было? В ее календарных заметках речь действительно шла только о Хансе, но лишь потому, что не все, волновавшее ее в эти франкфуртские месяцы, она вносила в свой календарь. Странное свойство бумаги превращаться в документ. Странное свойство бумаги порождать ложь и обман. Отделять одну реальность от другой. Создавать иерархию реальностей. И пока ты читаешь то, это и это, на какой-то ничейной земле продолжает жить незаписанная, другая реальность. Ведет собственную жизнь вечно, даже когда один-единственный мозг, знающий о ее существовании, забывает о ней или распадается. Ложь тоже нужно делать как следует, чтобы в нее поверили, думает Катарина в берлинской ночи, сидя в одиночестве у себя в квартире. Ложь должна принимать облик того могущества, которым наделены беспомощные и безвластные.
В пять часов вечера в этот вторник, пока лето окончательно не завершилось, ей полагается ожидать Ханса, снова облачившись в юбку в горошек, столь прельстившую его в лесочке. Насвистывая Моцарта, поднимается он по лестнице, но, когда Катарина открывает ему дверь, на ней штаны и футболка. Выпив кофе, они ложатся на постель отдохнуть, он запускает руку ей в штаны, но она настаивает, что это должно случиться, только когда этого по-настоящему захочется ей, и извлекает оттуда его руку. Когда ее собственное возбуждение станет таким нестерпимым, что она не сможет без этого обойтись, говорит она. А до тех пор пусть помассирует ей ноги, у нее болят мышцы после вчерашних военно-спортивных занятий. Она боится, говорит она, что иначе слова и картинки рано или поздно перестанут ее возбуждать. А она его еще вообще хочет? Ну, конечно, говорит она, привлекает его к себе и целует. Она лишит меня еще и радости предвкушения, думает Ханс.
Случилось что-то страшное, понимает она несколько дней спустя, как только его видит.
Это отчетливо написано на лице, от которого зависит все ее блаженство и, самое главное, вся ее боль.
Ханс потрясен.
А его потрясение потрясает и Катарину, хотя она еще не знает, в чем дело.
На ее стук он не открыл ей, хотя до того они условились о встрече. Но по полоске света под дверью она поняла, что он, вероятно, дома, и нажала на дверную ручку.
И вот он сидит в кресле у письменного стола, склонившись, обхватив голову руками.
Не встает, не идет ей навстречу, только поднимает глаза, кивает ей, устало, бесконечно устало, и ждет, пока она сядет.
И только после этого говорит: сегодня утром я ездил во Франкфурт.
Пауза.
Встречался с твоим любовником.
Вадимом?
Да, с ним.
Пауза.
Теперь я знаю, говорит Ханс, что это произошло не один раз. Это началось, как я уже и думал, прямо в сентябре. В октябре и в ноябре ты тоже провела у него несколько ночей, раздвигала для него ноги, а мне солгала.
И тут они начинают бороться за правду, высекать образ правды из той глыбы, которую бросил ей Ханс.
Только спустя почти сорок пять минут борьбы, когда Катарина в слезах много раз заверила, что утверждения Вадима – ложь, что она не в силах понять, как он может утверждать подобное, когда она умоляет Ханса ей поверить, ломая при этом руки, как Мария Магдалина на Изенгеймском алтаре, когда Ханс понимает по выражению ее лица, что она почти уже сходит с ума от собственных воспоминаний, только когда Ханс совершенно убеждается, что Катарина искренне настаивает на той версии событий, которую успела ему поведать, он перестает ее мистифицировать и признается, что выдумал поездку во Франкфурт только для того, чтобы подвергнуть ее испытанию.
II/12
Я нас не оставлю. Когда я сейчас произношу эти слова, мне самому они кажутся моим собственным смертным приговором.
Я нас не оставлю, если ты сможешь выдержать вместе со мной ближайшее время.
В прошедшие месяцы все часто висело на волоске. Чаще, чем ты думаешь.
Не забывай, сколько сил, нервов и чувств ты за это время потратила на наши отношения.
Без этого все не удержалось бы на волоске.
На этом материале мы могли бы выстроить фундамент новых отношений.
Жаль, что ты его уничтожила.
В сентябре листва большого каштана пожелтела, теперь, в октябре, она опадает, и постепенно открывается вид на дом напротив. Если ночи выдаются еще теплые, Катарина по-прежнему спит с открытым окном и тогда, засыпая, слышит шелест каждого листка, кружащегося в воздухе и падающего наземь. Но сейчас она в наушниках.
Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут.
Сейчас ты начинаешь новый период своей жизни.
Для меня твоя измена – величайшее и решающее поражение во всей моей жизни.
У меня нет выбора, я вынужден осмысливать и обсуждать его.
Но тебе это явно рано или поздно наскучит. Сомневаюсь, что ты будешь вообще еще отвечать на мои вопросы, при твоей-то нынешней нагрузке.
В наушниках ей кажется, будто она одна на свете. В наушниках она словно заключена в мире, откуда не убежать. Она сидит. Она не убегает, она терпит. Но зачем, собственно? Зачем, она давным-давно забыла, но сидит.
То, что ты пережила, весьма
