потом сияющий яркий свет, мраморные колонны, фрески, несколько минут во тьме, а потом сияющий яркий свет, мраморные колонны, фрески, бронзовые статуи, несколько минут во тьме, а потом сияющий яркий свет, мраморные колонны, фрески, бронзовые статуи, мозаики. Это метро, говорит он, люди построили сами и одновременно
для себя самих, построили свое новое самосознание и заодно, так сказать, и метро. Здесь налицо совсем другое мышление, говорит Ханс, и не наемный труд для элиты, а тщание, забота созидателей о самих себе: прекрасное и ценное должно приносить пользу всем, кто его творил. Москвичи жертвовали ради строительства метро своим свободным временем. Они испытывали радость от того, что строили для себя самих, и это заметно. Да, это и правда заметно, говорит Катарина. Тьма и свет, тьма и свет, тьма и свет. На некоторых станциях они выходят, чтобы как следует их рассмотреть. Станция, мимо которой они проезжают, не выходя, называется Лубянка.
Построение социализма в одной, отдельно взятой стране, вот где собака зарыта, думает Ханс, опять лежа ночью без сна. Ты разрушаешь весь прежний порядок до основания, а остальной мир настроен к тебе враждебно. Новое рождается в муках и крови. Но сможет ли кто-нибудь когда-нибудь смыть эту кровь? Если бы пятьдесят тысяч берлинцев могли в рамках одной «пятидневки» устранить двести тысяч берлинцев, то эти пятьдесят тысяч совершивших убийства пролетариев, благодаря потрясению, испытанному ими от взятой на себя роли палачей, превратились бы в коллектив. Так, предаваясь интеллектуальной игре, размышлял Брехт во времена чрезвычайных предписаний Веймарской республики, когда во исполнение гражданского долга немцам полагалось умереть от голода. Незадолго до прихода к власти Гитлера. Уничтожить безжалостный и беспощадный мир, прибегнув к безжалостности и беспощадности. Но когда начинается «потом»? Когда снова можно перестать убивать? После того как они предались любви, Катарина, лежа наполовину под ним, спокойно заснула. Арестовывать или подвергнуться аресту, и верить в общее дело, бить или подвергнуться избиениям, и верить в общее дело, предавать и стать жертвой предательства, и верить в общее дело. Найдется ли общее дело столь же великое, чтобы объединить жертв и палачей, чтобы сердца их вновь забились в едином ритме? Чтобы оно превращало даже палачей в жертвы, а жертв – в палачей до тех пор, пока никто не смог бы решить, жертва он в сущности или палач? Арестовывать и подвергаться арестам, бить и подвергаться избиениям, предавать и становиться жертвой предательства, пока надежда, самоотверженность, скорбь, стыд, вина и страх не сожмут друг друга в нерасторжимых объятиях в каждом отдельно взятом теле. Только в таких обстоятельствах жертвенность может превратиться в силу. Только сильный может взять на себя вину за новорожденное общество, обнаруживающее недостатки. Только тот, кто забывает о себе самом. Кто ставит счастье других выше собственного. И чья надежда длится дольше, чем отпущенная ему жизнь. А что, если запаса плоти и крови не хватит на долгий путь в счастливое будущее? Если за прекрасное можно заплатить только безобразным, а за свободное существование – только страхом? Вероятно, думает Ханс, поворачиваясь на бок и слыша, как Катарина бормочет что-то во сне, вероятно, все это порождает тем более великий и важный жизненный опыт, которым, как нетрудно заметить, обладает здесь любая женщина, любой мужчина, даже любой ребенок. Что-то потустороннее у каждого во взгляде. Неудивительно, думает Ханс, что со времен Сталина Политбюро на всех парадах занимает место на Мавзолее, гробнице Ленина. Легитимация собственной власти через прикосновение к отцу революции, через присвоение мыслителя, который более ничего не натворит и никому не причинит вреда, это одно. И совсем другое – демонстрация власти, укорененной в земле на глубину могилы, когда ее выкапывают лопатой, если почва достаточно мягкая.
«Изящество» – красивое слово, говорит Ханс. Сейчас он в последний раз сидит с Катариной в наступающих сумерках на Арбате, они разглядывают прохожих, которые выглядят и двигаются совсем не так, как немцы. Русские девушки, попарно взявшись под руки, гуляют по кварталу и болтают. Какие они спокойные и расслабленные, как нераздельно связаны с временем и жизнью. Ханс невольно начинает насвистывать песню «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река», и осекается, вспомнив, что автор слов тоже был расстрелян в 1938-м. В том же году, что и Бухарин. «Как Вы оценили это сообщение? Я оставил его без внимания. Оставили его без внимания? Да. Если говорить о вредительстве, то можно ли понимать под ним также очень серьезные враждебные деяния, в том числе террористические акты? Да». Как-то раз Ханс одолжил у одного приятеля протоколы показательных процессов 1937–1938 годов. Два толстых тома. «Признаю». В какую же страшную, мрачную игру они тогда играли. Катарина прислоняется головой к его плечу и негромко допевает до конца: «Не спи, вставай, кудрявая!/ В цехах звеня,/ Страна встает со славою/ На встречу дня». Если бы он всегда мог вот так сидеть с ней. Если бы он мог забыть о том, что знает с января. «Что скажете? Я категорически отрицаю какую-либо связь. План убийства Владимира Ильича Ленина был? Отрицаю. В этом вас уличает Карелин. Я скажу, что это все неправда». Ветер шевелит у его губ волосы Катарины, мягкие и белокурые. Все эти дни в Москве они занимались любовью со страстью, какой не испытывали уже давно. Но завтра они улетают обратно в Берлин. «Атмосфера была накалена горячо? Достаточно. И в этой атмосфере вопрос об аресте, а у некоторых, быть может, об убийстве Ленина, не исключался? Насчет ареста я признаю, относительно убийства мне ровно ничего не известно. А атмосфера была… Атмосфера была атмосферой». Храбрый этот Бухарин. Не давал себя запугать. «Атмосфера была атмосферой». И все-таки в конце концов он признал вину, как все. За пределами вины и невиновности в душе всех признавшихся жило убеждение, что однажды обретенному правильному взгляду на мир нет альтернативы. Что его надо отстаивать даже ценой собственной жизни. О чем ты думаешь, спрашивает Катарина. О Бухарине, отвечает Ханс. Вечером он ведет ее ужинать в гостинцу «Украина», они смеются над русскими за соседним столиком, которые едят, а потом вдруг встают и выходят из ресторана, делают сорокапятиминутный перерыв, чтобы прогуляться, нож и вилку они прислоняют к краю своих тарелок, официанты знают, в чем дело, и ничего не уносят, а потом они возвращаются и снова принимаются за еду, как будто спешить им некуда и впереди у них целая вечность. Ночью, вновь стоя с Катариной на улице, Ханс вытаскивает из карманов по маленькому винному бокалу. Украл он эти бокалы ей на память, чтобы она никогда не забыла, что побывала здесь с ним. Если у них
