напоминало сентиментальную балладу: с приключением, меланхолией, душевными муками. Страх, что твой романчик обнаружится, придавал ему дополнительную остроту.
Ты жонглируешь возвышенными понятиями.
Принимаешь слезливость за страсть.
Принимаешь неприятный осадок за угрызения совести.
Думаешь, что способна любить.
Магнитные записи – это пуповина, через которую ужас подпитывается словами и растет. Этот ужас делается все больше и могущественнее, уже только потому, что не прекращается. Он весьма упитан, а сила, с которой она ему сопротивляется, с каждым днем убывает. Только сон остается ее другом. Только во сне она забывает, что еще жива.
Тебя не тошнит, если подумаешь, что ты казалась мне идеальной, а сама в это время цеплялась то к одному, то к другому как репей?
Не говори о раскаянии.
Сейчас ты раскаиваешься только в последствиях, но не в том, что тебе не хватило моральной дисциплины.
Думала, наверное, что сможешь усидеть на двух стульях.
Но так не получается, когда двадцатилетняя связывается со взрослым.
Катарина на миг снимает наушники. Глухой шум, который донесся до нее, становится громче. Это самолет летит откуда-то в Тегель. На последнем отрезке любого пути с Запада на Запад самолеты всегда пролетают над Панковом, наискось над востоком Берлина. Пролетают низко, совсем-совсем низко. Наверное, когда-нибудь они застрянут в тамошних задних дворах. Снова надеть наушники. На левой бобине ленты осталось чуть-чуть.
Теперь мне придется как-то справиться с тем, что меня совсем не любили все это время.
Спроси-ка себя сама: зачем бы тебе рожать ребенка от меня, именно от того мужчины, которого ты не любишь?
II/13
Отчизну свою узрел я, счастливый,
Как я вам рад, благодатные нивы![40]
Весной Торстен сказал ей, что подал документы на отъезд. Но ни она, да, вероятно, и он тоже не верили, что это произойдет так быстро. Сейчас, в начале ноября, он получил свою «увольнительную», и завтра уедет навсегда, перейдет из одного мира в другой, как он это называет. Звучит, как будто он умрет, думает она, хотя на самом-то деле он всего-навсего хочет изучать стоматологию, но не служить перед этим три года в армии.
Я был рад получить от тебя записку, говорит он, когда она в последний раз звонит ему от мамы. Когда она позавчера хотела с ним попрощаться, его не оказалось дома, и потому она засунула ему послание в дверную щель.
Знаешь, говорит он, я в последнее время много слушал Вагнера.
Рихарда Вагнера?
Да, говорит он.
Мне он всегда казался каким-то слишком шумным, говорит Катарина.
А ты когда-нибудь слушала «Хор паломников» из «Тангейзера»?
Нет.
Так чудесно, говорит Торстен, что у Вагнера паломники сначала приближаются, потом оказываются на сцене, потом снова идут дальше.
А куда направляются паломники?
Они возвращаются из Рима, после того как папа дал им отпущение грехов.
А, вот оно что, говорит Катарина.
Да, вот только Тангейзера среди них нет.
Почему нет?
Потому что отпущения грехов он не удостоился.
И что же он такое совершил?
Слишком страстно грешил, прямо как ты, говорит Торстен со смехом.
Катарина не произносит ни слова.
Нет, серьезно, это совершенно неповторимая, глубоко прочувствованная музыка, говорит Торстен.
Вечером, придя домой, Катарина думает, что нынешний Торстен – уже совсем не тот Торстен, которого она знала. Но все-таки она идет в городскую библиотеку и берет запись «Тангейзера». Вначале хор едва слышен, а то, что поют паломники, звучит просто и незатейливо, почти как народная песня. Потом начинается мрачная минорная часть. И только в юдоли скорбей этой минорной части первая мелодия обретает при повторении полную силу, окруженная ореолом розовых туманов, которые, клубясь, струятся с Олимпа на спасенных грешников. Теперь Торстен навсегда поселится в тех торговых зонах, где можно наблюдать, как цены за день кубарем летят вниз. «Специальное предложение» назвала это тогда в Кёльне ее тетя.
Узнает посох мой покой,
Угоден Богу подвиг мой![41]
Как-то вечером, в середине ноября, Ханс говорит Катарине: Завтра мы будем делать то, что ты хочешь. И Катарина понимает, что он имеет в виду.
Она знает, какого желания он от нее ждет.
А если она в этот раз всерьез потребует того, что ей хочется?
Ночью накануне их встречи она начинает переставлять мебель в комнате, передвигает шкаф, разворачивает пианино, снимает книги с полок, поднимает стеллажи, оттаскивает к противоположной стене комнаты, снова ставит на них книги, бранится, дергает, сыплет проклятиями, засыпает коротким беспокойным сном, утром снова принимается за уборку, не ест, не пьет, а опять переставляет, перетаскивает и передвигает, прищемляет руку, подворачивает ногу, глотает пыль. К обеду, когда он придет, она хочет устать до изнеможения. Незадолго до двенадцати она умывается, моет руки, надевает белую юбку, которую купила тогда в Будапеште, к ней белую блузку и белые туфли: сверкает оболочка, развалины внутри.
Да, она хочет, чтобы он ее избил.
Хочет, движимая одним-единственным желанием: чтобы он забил ее до смерти.
Когда-то давно, поначалу, это было всего лишь игрой. Теперь все серьезно. Теперь реальность наконец вернулась к себе самой.
Он ненавидит ее и ненавидит себя.
Она ненавидит его и ненавидит себя.
И оба они все знают и про себя, и про другого.
Только заметив, что она под ударами уже давно вопит, откладывает он ремень и прекращает.
Это похоже на роды?
Я с покаяньем примирен
С Творцом, которым я пленен.
Благословил мой подвиг Он.
Лети же к небу, песен звон[42].
Перед уходом Ханс обещает еще на этой неделе закончить работу над пятой кассетой.
Разумеется, для этого ему еще нужны ее ответы на четвертую.
А вечером у него происходит еще одно объяснение с Ингрид.
Жизнь после смерти выглядит так же, как и жизнь до нее.
Катарина опирается на подоконник у мамы в квартире и говорит: я не знаю, как быть дальше.
Отец говорит: отправь-ка его к психотерапевту. И дает ей номер телефона.
Чтобы отметить юбилей того дня, когда он, ровно год тому назад, повесил ей во Франкфурте на дверь розу, Ханс приглашает Катарину в винный погребок во Дворце Республики. Я идиот, говорит он, надо мне еще раз туда съездить и повесить вам розу на дверь.
Катарина заворачивает в бумагу рождественские подарки.
Психотерапевт, к которому она обращается, назначает Хансу сеанс на январь. У меня на такое нет времени, говорит Ханс.
Вместе с красавицей Розой Катарина несколько раз ездит в
