у всех, что стояло в области с российских времен, то и стало новой армией, переприсягнули и служим. Мотострелки, ракетчики и десантный полк еще, ничего особенного. Но президент — спортсмены вообще довольно мудрые люди, — всегда говорил, что к военным нужно относиться серьезно, они, если что не так, могут и власть захватить, поэтому нужна, если хотите, профилактика переворота, и самое простое в этом смысле — да разговаривать с ними почаще да поучастливее, понимать, что́ им не нравится, чего они хотят. Не идти на поводу, но практика показывает, что никто особо и не рассчитывает, что все его желания будут исполняться, и большинству достаточно того, чтобы их просто выслушали, а Гаврилов как человек служивший, воевавший — он и слушать умеет, и язык, на котором говорит армия, знает, да и в мэрии, если кто забыл, занимался ветеранами. Вот пусть иногда ездит по частям, пусть интересуется культурными запросами; Гаврилов эти поездки любил не очень, скучновато и от алкоголя трудно отказываться («за рулем» их обычно не убеждает), но быстро привык, да и не так ведь и часто — три-четыре раза в год.
И, значит, добрался до той части, к ракетчикам как раз. Командир провел экскурсию, с солдатиками пообщались — даже интересно, — ну и в финале зашли к командиру в кабинет, небольшое угощение и памятный сувенир. Угощение налили, и тут Гаврилов бросил взгляд на постер на стене — неожиданно, мол, живопись любите, да еще такую.
Картина и в самом деле была — ну, по нашим-то временам уже и не странная, такое уже и классикой считают, но мы же и не на биеннале, мы в воинской, черт возьми, части в приокском лесу. Наверное, это коррида — бык стоит изогнувшись, как перед смертельным прыжком, но мы видим его как будто сверху, может, и с неба, тем более что хвост его задевает солнце, оранжевое, яркое, закатное. Рог у быка — один рог, правый, — разрисован цветными прямоугольниками, то ли флажки, то ли какая-то супрематическая композиция, неясно, но на рог ты смотришь во вторую очередь, потому что первое внимание привлекают глаза. Что это за глаза — два черных круга, ничего в них нет, как будто пустые, но эта пустота так на тебя смотрит, что требуется усилие, чтобы оторвать от нее свой взгляд. Гаврилов эту картину видел и раньше на репродукциях, но глаза быка от этого менее волшебными не стали, ему пришлось дернуться всем телом, чтобы отвести глаза от быка, снова посмотреть на командира, который обтер усы и, смущаясь, сказал:
— Да не то чтобы я прямо интересовался живописью, но это деда моего картина, родного деда.
Гаврилов вдруг понял, что не помнит или вообще никогда не слышал фамилию художника. Такой, значит, министр культуры, но с другой стороны — важно ведь не знание, а желание знания, открытость к нему, ну и командир пришел на помощь:
— Лысенко, Евгений Лысенко, хотя на самом деле Василий, — пододвинул к Гаврилову рюмку с коньяком, — да вы пейте, пейте, я вам, если надо, трезвого водителя обеспечу. Василий Лысенко, да. Отец когда из армии вернулся, ему документы отдали — везде Василий, а почему Евгением всю жизнь называли, да кто ж разберет, время было такое. Отец восемь лет прослужил, — полковник замолчал и вдруг рассмеялся, — да чего я стесняюсь, сидел отец, ничего такого, по дурости, ну а вернулся, деда уже нет.
Полковник налил еще, выпили.
— Меня когда сюда служить перевели, я обрадовался — родные места, хотя сам тут никогда не был. Отец после лагеря хотел вернуться в деревню, а когда понял, что там никого, подался в Самару, там и я родился. А дед жил здесь, в нашей области, помните же Торфопродукт — вот оттуда недалеко, деревня Голое, колхоз имени XIX съезда. Дед в колхозе маляром работал, представляете — художник и коровники красит. Но отец рассказывал, он себя художником и не считал, его ж за художества в свое время и посадили по 58-й, ну и отбили, получается, желание рисовать. И эта картина — полковник показал на быка — у него в избе вместо обоев была приклеена, эта и еще одна какая-то, но растащили, пока отец сидел, а потом видишь — в музее появилась, шедевр.
Про музей Гаврилов слышал — музей известный, где-то в Узбекистане, — а вернувшись с трезвым водителем (которому потом обратно в часть на электричке три часа) домой, даже погуглил и увидел быка уже на анонсе выставки русского авангарда в Амстердаме — открытие через три недели, Рейксмузеум. И еще совпадение — в личке сообщение от одноклассника, как дела, неужели ты теперь министр, а я вот все сижу в своей юридической конторе в Гааге, тоска, но хоть деньги приносит, грех жаловаться. Гаврилов еще раз взглянул на афишу амстердамской выставки, потом достал из бара непочатую бутылку коньяка и сел писать однокласснику — привет, мол, а я тут как раз о тебе думал.
Глава 10
(1975):
Эдик расстелил на полу два привезенных из деревни холста, за которые отдал бабе Нюре тридцать рублей. Один — портрет кудрявого блондина с ярко-красными губами, как в музеях принято — «портрет неизвестного». Другой — на голубом фоне серый бык в позе «сейчас забодаю». Край холста, который Эдик вез скрученным в рулон, начал сворачиваться, и гость — человек интеллигентный, поэт Богородицкий, — наступил на этот край носком ботинка, продолжая рассматривать быка. Эдик тоже смотрел, тоже молчал.
— Н-да, — вздохнул наконец поэт. — Ну и мазня. Немного-то хоть отдал?
Эдик тоже вздохнул. Савва Богородицкий был самым любимым его клиентом, платил щедро, не торговался никогда, но кроме икон, ничем не интересовался; был, правда, случай, когда он у Эдика увидел на столе золотой царский червонец, совсем не диковина ведь, но почему-то взволновала его монетка, долго держал в руках, рассматривал и не глядя купил за сто рублей, но это действительно был единственный случай, уникальный, и позже Эдик понял, в чем было дело — монетку поэт снес ювелиру, тот ее обточил по размеру и припаял к довольно вульгарному, торгующие на центральном рынке грузины такие любят, перстню-печатке, и теперь у, между прочим, члена партии и члена союза писателей Богородицкого был уникальный перстень с портретом царя Николая второго, и, показывая его знакомым, Эдику в том числе, поэт, раскатисто окая, говорил — я его
