Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Стихи слагались всю ночь. Он вскакивал, чтобы их не забыть, печатал на компьютере, освобождался от огненного бремени. Каждый стих был, как ожог, и он остывал от ожогов. После каждого стиха возникала пробоина. Он прислушивался к пробоине, где только что звучал стих. Но тот улетал, оставляя звенящее эхо пролетевшего снаряда.

Он хотел уснуть, но в глубинах вновь мерцало, приближался ураган, и врывался стих. Текст рождался не в нём, а в ночных полях Украины, исполосованных боевыми машинами, в туманных пожарах с призрачным полётом неопознанных крылатых огней. Ядринцев не слагал стихи. Они падали с неба четверостишиями, гранёные, как слитки. Их отливал неведомый металлург, выхватывал щипцами из раскалённой печи и бросал в грудь Ядринцеву. Они нестерпимо жгли. Он их выкрикивал, обожжённым ртом.

              Всю ночь в Донецке грохотали пушки,

              Горел бетон, дымилась арматура.

              В развалинах лежал убитый «гэрэушник».

              Жестокая войны архитектура.

              Комбат убит. Мы молча пили водку

              В прифронтовом дешёвом кабаке.

              А рядом миномёты драли глотку,

              И мины разрывались вдалеке.

              Войну не удержать на полустанке.

              Несётся вдаль её свирепый клёкот.

              Взлетают к небу взорванные танки

              И падают на землю самолёты.

              Гудит земля от канонады дальней.

              Редеет под обстрелом полк стрелковый.

              Война звенит, как в кузни наковальня.

              Кузнец войны куёт свои подковы.

Утром его разбудила Ирина. Стояла над ним, держала упавшую с дивана подушку.

– Ты ночью кричал. Мне показалось, ты читал стихи.

– Да, стихи. Никогда не писал стихов. Ну, может быть однажды, когда вернулся из Тувы, о красном лесном пионе. А тут вдруг лава! Картины войны, будто я там, на Украине. Сижу на броне танка, рядом солдат курит сигарету. Вижу лицо старика, несущего куль тряпья. Из окон дома вырывается пламя. Вижу раненого на носилках, его белое лицо, заостренный нос, солнечные пузырьки капельницы. Всё это появляется в моём сознании и рождает стих. Не мой, не во мне! Невидимый поэт пишет поэму, вырывает четверостишия и бросает мне. Картины зримые, ясные.

– Ты ясновидец?

– Я читал, что во время Куликовской битвы Сергий Радонежский оставался в келье. Ангел приносил ему с Куликова поля картины битвы. Сергий видел поединок Пересвета и Челубея. Я не Сергий Радонежский, но я тоже вижу далёкие бои.

– Может, у того поэта нет на войне ручки, и он не может записать стихи? Поручает тебе? Ты летописец войны?

– Да, да, летописец! Мне надо не забыть стихи. Должен записать. Встану и за компьютер.

– Хочешь, помогу напечатать?

Он наспех оделся. Стихи ещё сберегались в памяти, но были готовы умчаться, оставив гулкое эхо. Ирина села за компьютер. Ласкала пальцами клавиши.

– Я готова.

Ядринцев наугад стал выхватывать из ночной памяти стихи. Боялся, что они выскользнут и умчатся.

              Мой стих упал на дно сухого моря.

              Ушёл на фронт, забыв полить цветок.

              Лицо жены, померкшее от горя.

              Блокпост. Стрельба. Алеющий восток.

              Как воск потёк железный ствол винтовки.

              Платок жены по небу гонит ветер.

              Как кровь, мокры в газетах заголовки.

              Я умер и проснулся на рассвете.

              Сначала били самоходки.

              Потом мы шли на этажи.

              Сойдясь, зубами рвали глотки.

              Исход решали штык-ножи.

              Жилой квартал месили «грады».

              Их оборона шла на убыль.

              Убит комбат. Ему наградой

              Послужит мёртвый Мариуполь.

Ядринцев умолк. Ирина ещё стрекотала клавишами и тоже умолкла. Смотрела на него ожидающими глазами. А он подумал, что вовлёк её в свои необъяснимые откровения, и теперь у них будет общее дело.

Глава двадцать пятая

Ушац проживал в старинном доме у Цветного бульвара, в двухэтажной квартире с двумя спальнями и ванными на разных этажах, с гостиной и кабинетом. Их украшали картина «Олигофрен» художника Целкова, посмертная маска Иосифа Бродского, шитые золотом ягодицы Бориса Немцова, чугунное ядро бородинской пушки, исцелованное помадой московских проституток, и деревянное, отшлифованное ладонями топорище от топора, рубившего головы мятежных стрельцов. Спальня на первом этаже, без окон, была исполнена в духе усыпальницы египетских фараонов. Их погребали в толще пирамиды. Мрачный саркофаг с золочёным скарабеем, кровать в виде ладьи, с цветком лотоса из белой слоновой кости. На стенах иероглифы со множеством крестов, змей, воинов с ястребиными клювами, богов с пёсьими головами.

Ушац натирал себя целебными мазями, ложился во гроб. Горели лампады, курились благовонные палочки. Начинались галлюцинации. Ушац плыл в ладье по жёлтому Нилу, слышал плеск вёсел, голоса поющих невольниц. К нему на ложе восходила царевна из земли Чад, убранная благоухающими цветами. Дверь в спальню запиралась изнутри, имела крохотное оконце, сквозь которое усопшему подавали пиалу с мёдом и молоком роженицы, служившими пищей мумии. Ушац, окружённый воинами с ястребиными клювами и богами с пёсьими головами, слушал жреца, читавшего «Книгу мёртвых».

Пребывая в толще пирамиды, в усыпальнице фараона, Ушац услышал Президента, объявившего начало Специальной военной операции. Здесь же он обнаружил голую по пояс маркетолога Анну Павловну, овчарку. Её влажная шкура лежала на полу, пахла псиной и мягкими духами «Сен-Лоран». Её большие желтоватые груди напоминали адыгейские сыры.

– Что, говоришь, хотел передать мне Артур Витальевич Наседкин? – Ушац собирался выставить из дома Анну Павловну, но она, как и он, была разведчик, «канал связи», и он был обязан дорожить «каналом связи».

– Артур Витальевич просит активизировать деятельность среди либеральной интеллигенции, – Анна Павловна смотрела на Ушаца рыжими глазами совы, и он помнил её ночные совиные уханья.

– Что значит, «активизировать деятельность»?

– Артур Витальевич ждёт выступлений российских граждан против войны на Украине. Этими гражданами будут женщины.

– Почему женщины?

– Потому что ни одна женщина не посмеет вам отказать, – Анна Павловна издала слабый любовный стон. Ушац захотел её прогнать, но подавил в себе это желание…

Он, чуткий к запахам, принюхивался к Анне Павловне. Она пахла псиной, сыром и духами «Сен-Лоран».

– Передайте Артуру Витальевичу, протесты будут. Но должен заметить, я предпочитаю голландские сыры.

Анна Павловна неохотно покинула жилище Ушаца. Ей нравилось изображать царицу из земли Чад. Ушац прогнал с собачьей шкуры богов с пёсьими головами и брезгливо, двумя пальцами, вынес шкуру в прихожую, думая, что изобретен ещё один рецепт зловонья.

Ему было тошно. Прекрасная, утончённая,