Красное одеяло. Судя по градуснику, в фургоне сейчас плюс двадцать семь по Цельсию, и все же она укутывается целиком. Бесполезно спрашивать ее, как она себя чувствует или что идет не так, ― она в любом случае соврет.
– Послушай, Мия… ― начинаю я, еще не зная, что скажу.
Мия поворачивается ко мне, взгляд у нее заторможенный, а веки нависают над глазами так сильно, словно весят тонну, и я, не задумываясь, предлагаю:
– До Астурии еще пять часов пути, почему бы тебе не поспать?
Ее единственный ответ ― легкий отрицательный кивок.
– Если я увижу что-нибудь действительно интересное, я разбужу тебя, обещаю.
Она пристально смотрит на меня, не двигаясь и даже не моргая. Не знаю, что она делает: обдумывает мое предложение, рассматривает меня или уже снова погрузилась в свой собственный мир.
– Уверена, что не хочешь пойти назад и прилечь?
Она не отвечает, просто смотрит на мою правую руку, кладет на нее свою, поднимает взгляд, откидывается назад и закрывает глаза. Одно ее прикосновение успокаивает меня, как бальзам, исцеляющий миллион ран одновременно. Мои пальцы очень осторожно проскальзывают между ее пальцами. Она позволяет мне это, даже немного сжимает мою руку в ответ: «Да, я все еще здесь, я вернусь, возможно, тебе просто нужно немного подождать». И хотя необходимость вести фургон одной рукой пугает меня больше, чем я могу выразить словами, я ни за что не выпущу ее руку, даже если передо мной разверзнется ад. И вот я еду так, час за часом, оберегая в своей руке ее хрупкость, ощущая, что она доверила мне ту часть себя, которая может разбиться при малейшем прикосновении. Я почти слышу, как она говорит: «Не подведи меня, не дай мне упасть». Никогда, Мия.
А вот что падает, так это температура. Проезжаем очень длинный туннель, и на другой его стороне нас встречает знак, оповещающий, что мы въехали в провинцию Астурия. Пейзаж здесь поистине восхитительный: высокие горы, покрытые лесом и кое-где снегом, озера и небо, затянутое густыми облаками всех оттенков серого. Мия должна это увидеть ― это приведет ее в восторг. Кроме того, я обещал разбудить ее, если по дороге попадется достойный вид. Я отпускаю педаль газа и поворачиваюсь к ней. Она все еще спит, в той же позе, в которой застыла в девять часов утра, то есть около четырех часов назад.
– Мия… ― шепчу я.
Она, кажется, не слышит.
– Мия! ― Я нежно сжимаю ее руку.
Никакой реакции. Проклятье. Я дергаю ее за руку. Ничего. Дергаю сильнее. Бесполезно.
– Мия! ― Я повышаю голос. ― Мия, что случилось?!
Торможу на обочине и трясу Мию изо всех сил.
– Мия! ― в панике умоляю я. ― Мия, поговори со мной!
Но она не отвечает. Я беру ее лицо в свои руки, встряхиваю ее, разговариваю с ней, но она не реагирует. Она остается неподвижной, слишком неподвижной.
Боже, нет. Вдавливаю педаль газа в пол и, молясь вслух, везу ее туда, где о ней смогут позаботиться.
Кайл
Я должен был заставить ее обратиться к врачу. Я должен был все рассказать родителям. Я должен был… Я даже не знаю, что, черт возьми, я должен был делать, но что-то другое, не то, что я делал, что-то более разумное и… Успокойся, Кайл. Возьми себя в руки. Все три часа, что я провел в этой комнате ожидания, я повторял себе под нос эту мантру. Раз двадцать брался за телефон, чтобы позвонить родителям, но так и не решился. Я обещал Мие, что не сделаю этого. Все, что я услышал за это время: «Никакой информации пока нет», «Я не говорю по-английски» и «Врач свяжется с вами, как только мы узнаем больше».
Напряжение разъедает меня, поглощает, заставляет рвать на себе волосы. Неужели никто этого не замечает? Неужели никто не может положить конец этому кошмару? Судя по всему, нет. Придется действовать самому. Я подхожу к сестринскому посту.
– Что вы там с ней делаете? ― шиплю я.
– Por favor señor, siéntese[41], ― в сотый раз отвечает мне одна из медсестер.
Боже, ну хоть кто-то может сказать мне что-нибудь! Я поворачиваюсь к мужчине лет пятидесяти в белом халате ― он с озабоченным видом спешит куда-то по коридору.
– Извините, вы говорите по-английски?
Он качает головой, не останавливаясь, и даже, кажется, немного ускоряет темп. Какого черта он надел белый халат, если последнее, что он собирается делать, ― это помогать людям? Засранец. Я возвращаюсь туда, где сидел, и в этот момент рюкзак Мии съезжает со спинки стула и падает на пол. Я едва не плачу, как будто, уронив ее рюкзак, я уронил ее, подвел ее. Ждать так просто ― невыносимо. Поднимаю рюкзак и вижу в нем небольшой конверт. Достаю конверт и заглядываю внутрь исключительно из желания отвлечься, переключиться на что-нибудь другое, перестать концентрироваться на собственных страхах ― что она там страдает, чувствует себя одинокой и что я могу потерять ее. Внутри лежит ее паспорт и билеты на самолет. Я читаю ее имя на билете, пусть даже оно и не настоящее, но то, что я вижу, ранит меня, как обоюдоострый нож: у меня билет туда и обратно, а у нее ― только в один конец. Что, черт возьми, это значит?!
– Кайл?
Ко мне обращается врач в белом халате и со стетоскопом на шее.
– Ваша подруга Мириам попросила меня поговорить с вами.
Я вскакиваю на ноги, сердце бьется как бешеное.
– С ней все в порядке? ― выпаливаю я.
– На данный момент ее состояние стабильно. Из реанимации ее, по крайней мере, перевели.
Может быть, так оно и есть, но выражение лица врача не сулит ничего хорошего.
– Однако… ― наконец произносит женщина-врач, и я страшусь того, что сейчас могу услышать. ― У нее очень слабое сердце. Я понимаю, что ее религия не позволяет ей пойти на операцию на сердце. Она уже объяснила, что амиши рассматривают сердце как «душу тела», но это жизненно необходимо. Если она не сделает эту операцию… Она умрет.
– Я знаю… ― Притом слишком хорошо. ― А без операции сколько она проживет?
Она качает головой и смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, прежде чем ответить, как будто знает, что ее ответ может разбить мое сердце.
– Месяц, неделю, пару часов…
Я беззвучно вою от отчаяния.
– Мы просто не знаем.
– Могу ли я ее увидеть? Пожалуйста, я должен ее увидеть. Я должен попытаться убедить ее.
– Да, конечно. ― Врач смотрит
