жива, я не смогу покинуть ее. Я пинаю банку из-под газировки, оттуда вырываются последние липкие оранжевые капли и уделывают мои кроссовки. Замечательно.
Осматриваюсь вокруг. Я забрел на детскую игровую площадку с качелями и аттракционами. Прохожу к пустой скамейке и сажусь. С яростью, которая могла бы, по-моему, вызвать бурю, смотрю на пасмурное небо у себя над головой. Почему, Господи? Почему? Почему? Почему? Как ни странно, с каждым вопросом-мольбой мой гнев утихает, уступает место печали, а затем тошнотворному чувству вины. Неужели это я наорал на девушку, которую люблю, на девушку, которую только что перевели из реанимации и которая в любой момент может умереть? Господи, какой же я подлец.
Я уже готов рухнуть в бездну самоуничижения, но тут звонит мобильник. На третьем звонке я вытаскиваю его из рюкзака. Это Джош. На его номере у меня до сих пор стоит старая фотка ― я сделал ее еще до аварии. В эту секунду молния раскалывает небо пополам, и ее грозный друг гром лупит как обухом, я же чувствую себя так, словно молния угодила прямо в меня, электрический разряд проходит через каждую клетку моего тела.
И вот так, не зная точно как и почему, я чувствую, что ко мне возвращается память и сейчас все прояснится. Физически я так и сижу на скамейке рядом с больничной детской площадкой, но весь остальной «я» снова оказывается в той ночи, в той машине, в том самом миге, который разделил всю мою жизнь на «до» и «после».
Я за рулем. Джош рядом, на пассажирском сиденье. На улице холодно, дорога мокрая. Мы приближаемся к этому проклятому повороту. Я пытаюсь заставить тогдашнего Кайла затормозить, но я не контролирую его тело; все, что я могу сделать, ― это наблюдать его глазами, как разворачиваются события.
Джош, пьяный в стельку, сует свой мобильник мне в лицо и смеется.
– Не надо, чувак, ― говорю я. ― Я за рулем.
Я пытаюсь оттолкнуть его руку, но он продолжает пихать мобильник прямо к моим глазам. До входа в поворот остается всего несколько метров.
– Нет, ты должен это увидеть, ― упорствует Джош и опять подносит телефон, чтобы заставить меня посмотреть на то, что он хочет мне показать. Вот только дороги я сейчас вообще не вижу.
– Убери на фиг! ― кричу я, отталкивая его руку всем телом.
Он снова смеется. Наконец мне удается отпихнуть его, и тут я вижу старика ― он переходит улицу. Я сейчас собью его! Дергаю руль влево. Точка обзора смещается, и я обнаруживаю, что смотрю в глаза Ноа ― его машина только что вошла в поворот с другой стороны.
– Не-е-е-е-ет! ― ору я и бью по тормозам.
Но дорога слишком мокрая, и тормоза нас не спасают. Сейчас мы врежемся друг в друга! Ноа смотрит на меня, на его лице ― растерянность и страх. Правой рукой я прикрываю Джоша, но избежать лобового столкновения с машиной Ноа я не могу. Ужас теперь просто хлещет из глаз Ноа, и тут кусок металла впивается ему в лоб ― и его глаза закрываются, закрываются навсегда. Жизнь покидает его тело, и этому я тоже не могу помешать. Я не могу ничего сделать. Кричу, но не слышу себя. Мир становится черным. Я слышу шум, сирены, крики, плач, кто-то что-то орет, а потом появляется боль и пустота ― бесконечная пустота, которая душит и душит меня, пока я не выплываю обратно в реальность. Я лежу на больничной койке, меня привязали к ней «для моего же блага».
Я словно падаю с большой высоты и возвращаюсь в свое тело, которое мирно сидит на скамейке у детской площадки. Мои щеки все мокрые, и не только из-за дождя, который как раз пошел. Я смотрю на свой мобильник и набираю номер Джоша ― пальцы при этом будто чужие. Жду, пока он поднимет трубку, вдыхаю запахи мокрой земли и озона, смотрю на небо, и все выглядит чуть ярче, чище, менее жестоким, хотя, может быть, и нет.
– Привет, чувак, ― говорит Джош.
Я не могу вымолвить ни слова.
– Кайл? Это ты?
Мои губы медленно начинают шевелиться.
– Да, это я, Джош.
Тишина снова пытается засосать меня, но я не позволяю ей сделать это и продолжаю:
– Я, кажется, вспоминаю…
И наконец в моей голове все проясняется, мой взбудораженный рассудок впервые за целую вечность успокаивается. На другом конце провода хнычет Джош, я слышу в его голосе отчаяние:
– Прости. Прости! Я не мог заставить себя сказать тебе, чувак.
Его рыдания обрушиваются на меня.
– Это все я! Это моя вина! Я был пьян в дымину. Я показывал тебе это чертово сообщение… Оно было абсолютно тупое, Кайл. Тупая шуточка, которую мне скинул брат. Можешь себе представить? Ноа погиб из-за идиотской шутки.
Слезы обжигают мне глаза и затуманивают взор.
– Я себе никогда не прощу, ― говорит Джош с такой знакомой мне ненавистью. ― Я хочу исчезнуть и положить конец этому кошмару. Я заслуживаю того, чтобы всю жизнь просидеть в проклятой инвалидной коляске. Я ― кусок дерьма, Кайл.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь заставить слова повиноваться мне.
– Знаешь что? ― У меня срывается голос. ― Ноа бы этого не хотел, и…
Я понимаю, что говорю словами Мии. Мия, всегда Мия.
– Бог тоже не хотел бы, чтобы ты всю жизнь грыз себя за это. Теперь я это знаю. Уверен в этом.
– Кайл, ― шепчет он. ― Моя мама идет. Я должен прервать звонок.
– Перезвони мне, ладно?
– Обязательно.
Он отключает телефон, я убираю свой мобильник. Втягиваю свежий воздух полной грудью и вижу маленькую девочку. Она смотрит на меня. В ее крошечном носике ― трубка, волос на маленькой голове нет. Ей не больше трех лет. И ее ясные глаза, кажется, смеются. Она опускается на корточки, срывает цветок и протягивает его мне. Я улыбаюсь сквозь слезы, и в ее детских глазах я вижу Мию. Девочка машет рукой и убегает играть с другими детьми. Молодая женщина смотрит на меня с соседней скамейки. Должно быть, это ее мать. Мы обмениваемся задумчивыми улыбками. Я снова вижу Мию на больничной койке, она умоляет меня вытащить ее оттуда, и я понимаю, что она не менее уязвима, чем эта маленькая девочка.
За прошедший месяц я многое узнал про страдание, отчаяние, боль, и все же я до сих пор не могу представить, через какие испытания пришлось пройти Мие. Что, если для нашего мира она и впрямь слишком хрупкая, слишком
